Неточные совпадения
Все эти свойства России были положены
в основу славянофильской философии истории и славянофильских общественных
идеалов.
Россия грешна, но и
в грехе своем она остается святой страной — страной святых, живущей
идеалами святости.
Русь совсем не свята и не почитает для себя обязательно сделаться святой и осуществить
идеал святости, она — свята лишь
в том смысле, что бесконечно почитает святых и святость, только
в святости видит высшее состояние жизни,
в то время как на Западе видят высшее состояние также и
в достижениях познания или общественной справедливости,
в торжестве культуры,
в творческой гениальности.
Старые славянофильские
идеалы были прежде всего
идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского человека, которому не давали выйти
в ширь исторического существования, который не созрел еще для такого существования [Я не касаюсь здесь церковных идей Хомякова, которые очень глубоки и сохраняют свое непреходящее значение.].
Мировая катастрофа, столь непосредственно грозная для Франции, будет кризисом и концом мещанских
идеалов жизни, замкнутых
в земное довольство.
Революционность
в социальной борьбе за новое общество определяется обычно не по социальному
идеалу, и не по духовному и моральному изменению людей, создающих новое общество, а по средствам, которые применяются
в борьбе, по степени применения насилия.
Новый человек поклоняется
идеалу или идолу производительности, превращающему человека
в функцию производства, поклоняется силе и успеху, беспощаден к слабым, он движим соревнованием
в борьбе и, что самое важное,
в нем происходит ослабление и почти уничтожение духовности.
С одной стороны, фантазия обольщает, возводит все
в идеал: людей, природу, всю жизнь, все явления, а с другой — холодный анализ разрушает все — и не дает забываться, жить: оттуда вечное недовольство, холод…
Довольство это будет плоше, беднее, суше того, которое неслось
в идеалах романтической Европы, но с ним не будет ни царей, ни централизации, а может, не будет и голода.
Неточные совпадения
Но те, которым
в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый
идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы
идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам
в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове
идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед //
В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний
идеал, // Я, верно б, вас одну избрал //
В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного
в залог, // И был бы счастлив… сколько мог!
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный
идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни
в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин
в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.