Неточные совпадения
Но христианское мессианское сознание народа может
быть исключительно жертвенным сознанием, сознанием призванности народа послужить миру и всем народам мира делу их избавления от
зла и страдания.
И в путях империалистической политики
было много
злого, порожденного ограниченной неспособностью проникать в души тех культур и рас, на которые распространялось империалистическое расширение,
была слепота к внешним задачам человечества.
Они знают, что война
есть великое
зло и кара за грехи человечества, но они видят смысл мировых событий и вступают в новый исторический период без того чувства уныния и отброшенности, которое ощущают люди первого типа, ни в чем не прозревающие внутреннего смысла.
В Париже — последнее истончение культуры, великой и всемирной латинской культуры, перед лицом которой культура Германии
есть варварство, и в том же Париже — крайнее
зло новой культуры, новой свободной жизни человечества — царство мещанства и буржуазности.
Но мировой Город не может погибнуть, он нужен миру, в нем нерв нового свободного человечества с его добром и его
злом, с его правдой и его неправдой, в нем пульсирует кровь Европы, и она обольется кровью, если Парижу
будет нанесен удар.
Физическое насилие, завершающееся убийством, не
есть что-то само по себе существующее, как самостоятельная реальность, — оно
есть знак духовного насилия, совершившегося в духовной действительности
зла.
Война не
есть источник
зла, а лишь рефлекс на
зло, знак существования внутреннего
зла и болезни.
Зло войны
есть знак внутренней болезни человечества.
В этом духовном недуге и духовной войне
есть круговая порука всех, и никто не в силах отклонить от себя последствия внутреннего
зла, внутреннего убийства, в котором все мы жили.
Война
есть страшное
зло и глубокая трагедия, но
зло и трагедия не во внешне взятом факте физического насилия и истребления, а гораздо глубже.
В этом глубокая антиномия христианства: христианство не может отвечать на
зло злом, противиться
злу насилием, и христианство
есть война, разделение мира, изживание до конца искупления креста в тьме и
зле.
Христианство
есть сплошное противоречие. И христианское отношение к войне роковым образом противоречиво. Христианская война невозможна, как невозможно христианское государство, христианское насилие и убийство. Но весь ужас жизни изживается христианином, как крест и искупление вины. Война
есть вина, но она также
есть и искупление вины. В ней неправедная, грешная,
злая жизнь возносится на крест.
Зло, живущее в каждом из нас, выявляется в войне, и ни для кого из нас война не
есть что-то внешнее, от чего можно отвернуться.
Абсолютная истина о непротивлении
злу насилием не
есть закон жизни в этом хаотическом и темном мире, погруженном в материальную относительность, внутренно проникнутом разделением и враждой.
Быть сильным духом, не бояться ужасов и испытаний жизни, принимать неизбежное и очистительное страдание, бороться против
зла — остается императивом истинно-христианского сознания.
Да и неправдоподобно, чтобы мы
были во всех отношениях лучше немцев и чтобы враги наши
были такими уж низкими злодеями и воля их целиком
была отдана неправде и
злу.
Если утверждается, что война сама по себе не
есть благо, что она связана со
злом и ужасом, что желанно такое состояние человечества, при котором войны невозможны и ненужны, то это очень элементарно и слишком неоспоримо.
Жестокая судьба государства
есть в конце концов судьба человека, его борьба с хаотическими стихиями в себе и вокруг себя, с изначальным природным
злом, восхождение человека к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
Понимание действия Промысла Бога в этом мире
зла и страдания должно
быть переоценено.
Но эксплуатация
есть прежде всего моральное
зло и подлежит моральному осуждению.
Капитализм осужден не только потому, что в нем
есть моральное
зло эксплуатации, но также и потому, что капиталистическая экономика перестала
быть продуктивной, мешает дальнейшему развитию производственных сил и исторической необходимостью обречена на смерть.
Самое различение буржуазии и пролетариата носит аксиологический характер,
есть различение
зла и добра, тьмы и света, почти манихейское деление мира на две части, на царство тьмы и царство света.
Сужение марксистского сознания связано
было с тем, что произошла исключительная концентрация на борьбу с социальным
злом.
Если в прошлом война могла
быть относительным
злом и если война наступательная никогда не может
быть оправдана, то война защитительная и освободительная оправдана.
Мститель за
зло прошлого не
есть новый человек, это еще старый человек.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего не
было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про
злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду
злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен
будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой
злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он
зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша
злой укор.