Решение социального вопроса политикой, принявшей абсолютный характер,
авторитетом власти, есть в значительной степени фиктивное решение, оно не создает новой ткани общества.
— Мм… нет, уж надобно послать, — ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите ли — этот полковник, вероятно, успел уже там и мужикам погрозиться войском… так, собственно, я полагаю, на всякий случай надо послать… для того единственно, чтобы в их глазах
авторитет власти не падал.
— Кто это сказал? Я этого никогда не говорил… У них нам надо брать уменье вести внутренний распорядок. Нужды нет, что там конституция… Не этим они сделались первоклассною державой и задают тон всем…
Авторитет власти, служивого сословия, чувство иерархии — вот на чем у них все зиждется.
— Прости, Леночка, но… я не могу говорить об этом спокойно, — сказал Семен Афанасьевич и, понижая голос, прибавил: — Ну, он, конечно, увлекся… Укажи, сделай молодому человеку дружеское замечание… На это есть предводители. Но нельзя же так… ронять
авторитет власти… Раз уже сделано…
Неточные совпадения
На самом деле она присуща всему человечеству и слагается из способности повелевать и повиноваться, из
авторитета и лояльности, которые суть лишь два полюса
власти, мужское и женское в ней начало.
Поэтому никакой исторический монарх не может почитаться теократическим, ничто hi может превратить его
власть в теократию, а его самого в прямого провозвестника воли Божией, в пророка или царственного теурга; ничто не может придать ему
авторитета непогрешимости.
Я защищал свободу, как верховный принцип, против всякого освящения
авторитета и
власти.
Но сейчас я остро сознаю, что, в сущности, сочувствую всем великим бунтам истории — бунту Лютера, бунту разума просвещения против
авторитета, бунту «природы» у Руссо, бунту французской революции, бунту идеализма против
власти объекта, бунту Маркса против капитализма, бунту Белинского против мирового духа и мировой гармонии, анархическому бунту Бакунина, бунту Л. Толстого против истории и цивилизации, бунту Ницше против разума и морали, бунту Ибсена против общества, и самое христианство я понимаю как бунт против мира и его закона.
В истории христианства постоянно воздавалось Божье кесарю, это совершалось всякий раз, когда в духовной жизни утверждался принцип
авторитета и
власти, когда совершалось принуждение и насилие.