Неточные совпадения
Свобода от «
мира» есть соединение
с подлинным
миром — космосом.
Но в более глубоком смысле вся новая история
с ее рационализмом, позитивизмом, научностью была ночной, а не дневной эпохой — в ней померкло солнце
мира, погас высший свет, все освещение было искусственным и посредственным.
Задачей познания не является повторение в форме понятий чего-то уже имеющегося в другом месте, но создание совершенно новой области, дающей лишь совместно
с чувственно-данным
миром полную действительность.
Наше познание — выражаясь образно — есть постоянное вживание в основание
мира» (
с. 84).].
История философского самосознания и есть арена борьбы двух устремлений человеческого духа — к свободе и к необходимости, к творчеству и к приспособлению, к искусству выходить за пределы данного
мира и к науке согласовать себя
с данным
миром.
Призванный философ не согласится понизить качество своего дела в
мире — он ждет, чтобы до больших высот дошел уровень духовной общности и чтобы в соответствии
с этим изменился критерий общеобязательности.
Свободная философия творческой эпохи начнется
с сознательной жертвы научно-общеобязательной, к данному
миру приспособленной и по-мирски дифференцированной философией.
Наука
с полным правом познает человека лишь как часть природного
мира и упирается в двойственность человеческого самосознания как свой предел.
В человеке это желание достигает сознания и высшей силы, и в человеке и через человека два
мира сходятся и проникают друг в друга все более и более» [Цитирую по Карппу,
с. 468.].
«Человек, который должен был стать Богом в малом (микротеосом), стал
миром в малом (микрокосмом), не утратив, однако, предназначения и долга стать микротеосом» [См. там же,
с. 200.].
В каждой отдельной способности человека — целый
мир в зародыше, который и выявляется от времени до времени при дисгармоническом раздражении» [См. там же,
с. 303.]. «Поскольку человек по своей двойственной природе есть зеркало самой Истины в том смысле, что законы всего духовного и всего чувственного коренятся в его собственных законах, постольку человек божественной природы» [См. там же,
с. 304.]. «Истинно благая воля в человеке есть Христос в нем» [См. там же,
с. 352.].
Замкнутое небо
мира средневекового и
мира античного разомкнулось, и открылась бесконечность
миров, в которой потерялся человек
с его притязаниями быть центром вселенной.
Земля
с живущим на ней человеком стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь
мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
А он не терпит того, чтобы пребывать в чьей-либо душе вместе
с парением ума» [См. там же,
с. 11.]. «
Мир есть имя собирательное, обнимающее собою перечисленные нами страсти» [См. там же,
с. 22.]. «По природе душа бесстрастна» [См. там же,
с. 25.].
Тогда ум способен возродиться духовно, соделаться видимым в духовном
мире, и приять созерцание отечества своего» [См. там же,
с. 269.].
Гуманизм
с роковой неизбежностью приводит в XIX веке к позитивизму, к принудительному водворению человека на ограниченную территорию данного природного
мира.
Гуманистический позитивизм хочет покончить
с сознанием принадлежности человека к двум
мирам.
Во всех попытках, как церковных, так и внецерковных, по-евангельски, новозаветно оправдать, осмыслить все в жизни, обосновать все ценности жизни чувствуется какая-то натяжка, какое-то насилие над Евангелием, какое-то произвольное внесение в Евангелие ценностей иного
мира [Необходимость освободить абсолютность евангельского духа от относительных ценностей
мира в последнее время прекрасно сознают М. М. Тареев в своих «Основах христианства» и кн. Е. Трубецкой в интересном труде «Миросозерцание Вл.
С. Соловьева».
А
с послушанием нельзя творить в
мире.
Это сознание противно глубочайшей сущности христианства, которое делает Бога имманентным человеческой природе и потому не допускает совершенно трансцендентного разрыва здешнего
мира и
мира потустороннего [Кн. Е. Трубецкой в своем «Миросозерцании Вл.
С. Соловьева» странным образом оправдывает свободное творчество человека в
мире через крайнее отдаление потустороннего божественного
мира от
мира здешнего.
Творец через нас воссоздает
мир, воскрешает все погибшее» (
с. 284).
Общее дело должно состоять: «во 1-х, в обращении рождающей силы в воссозидающую и умерщвляющей в оживляющую, во 2-х, в собирании рассеянного праха и в совокуплении его в тело, пользуясь для сего и лучистыми образами, или изображениями, оставляемыми волнами от вибраций всякой молекулы; и в 3-х, в регуляции земли, т. е. в управлении землею как кладбищем — управление же это состоит в последовательном воскрешении или воссоздании множества поколений умерших — в воскрешении для распространения через воскрешенных регуляции на все
миры, обитателей не имеющие» (
с. 426).
Пантеизм
с его эманацией
мира из Божества не допускает ни самостоятельности и свободы Бога, ни самостоятельности и свободы
мира и человека.
А творческий акт всегда предполагает самобытность, самостоятельность и свободу личности, которой не знает пантеистическое сознание [Кн. Е. Трубецкой в «Миросозерцании В.
С. Соловьева» в самой крайней форме отстаивает свободу Бога от
мира и
мира от Бога.
В своем творчестве человек связан
с другими людьми и со всем
миром существ, он не всесилен.
[ «Всякий человеческий труд, заключающий какую-либо долю изобретательности, всякий произвольный акт, заключающий долю свободы, всякое движение организма, проявляющее его самопроизвольность, — вносит в
мир нечто новое» (фр.).] Ho Бергсон подчеркивает, что творческое развитие не есть создание новых вещей, а лишь нарастание действия (
с.
Инертная, тяжелая, давящая материя
мира может быть расколдована, раскована, оживлена лишь силой соединяющей любви, которую несет
с собой в
мир Абсолютный Человек, Новый Адам.
Никакие сделки
с «
миром» религиозно невозможны.
Всякое оправдание «
мира» и «мирского» есть компромисс
с грехом, ибо «
мир» не есть подлинное бытие, «
мир» есть падшее бытие, и его не должно смешивать
с божественным космосом.
И критика исторического христианства должна быть направлена на христианские сделки и компромиссы
с «
миром», а не на христианское отвержение «
мира».
Не со смиренным послушанием должен обратиться человек к
миру, а
с творческой активностью.
С одной святостью Серафима без гения Пушкина не достигается творческая цель
мира.
Гениальная жизнь знает минуты экстатического блаженства, но не знает покоя и счастья, всегда находится в трагическом разладе
с окружающим
миром.
Тот умеренный аскетизм, который практикуется в монастырях, отлично согласуется
с приспособлением к «
миру»,
с житейским позитивизмом и утилитаризмом.
Когда читаешь Феофана Затворника, классического выразителя православия в XIX в., то поражаешься этому сочетанию мистической аскетики
с позитивно-утилитарным жизнеустройством и мироохранением, этому приспособлению религии искупления к последствиям греха, т. е. к «
миру».
Пол есть не только точка пересечения двух
миров в человеке, но и точка пересечения человека
с космосом, микрокосма
с макрокосмом.
Душа
мира — земля — женственна по отношению к Логосу — светоносному Мужу и жаждет соединения
с Логосом, принятия Его внутрь себя.
Мужчина-человек через женщину связан
с природой,
с космосом, вне женского он был бы отрезан от души
мира, от матери-земли.
«Ева была создана для этой тленной жизни, ибо она жена
мира сего» [Там же,
с. 187.].
А теперь необходимо, чтобы человек и
с своей стороны действовал по образу Божию, так как
мир еще стоит и устрояется; плодитесь сказано и размножайтесь.
Культ вечной женственности внутренно присущ эпохе искупления, он связан
с новой Евой,
с Девой Марией и вхождением Искупителя в
мир через ее просветленную женственность.
С развратом можно устроиться в «
мире», можно ограничить его и упорядочить.
Все, что связано
с приспособлением к «
миру»,
с послушным несением его тяготы, — несвободно от страха, от тяжкой заботы.
Также неразрывно связана эротика
с творчеством. Эротическая энергия — вечный источник творчества. И эротическое соединение для творческого восхождения совершается. Также неразрывно связана эротика
с красотой. Эротическое потрясение — путь выявления красоты в
мире.
Спадает короста
с лица
мира.
Иохим из Флориды, св. Франциск Ассизский, Ж. Варажин
с его «Золотой легендой», Джотто, Данте — вот высшая точка мистического напряжения западного
мира.
Идеалистический символизм есть интимное искусство утонченных; реалистический символизм — келейное искусство тайновидения
мира и религиозного действия за
мир» («По звездам»,
с. 277).
Символизм
С. Маллармэ, Метерлинка, Ибсена, у нас — В. Иванова, А. Белого и др., вносит в
мир новые ценности, новую красоту, это уже не символизм Гёте, не символизм прежних великих творцов.
Но Л. Блуа не шел ни на какие компромиссы
с буржуазным атеистическим
миром, не приспособлялся к газетам и журналам, к направлениям, имевшим успех.
Этот
мир вызывал в них брезгливое отвращение [Андре Жид в статье о Вилье де Лиль-Адане не без недоброжелательства говорит о якобы религиозном нежелании знать жизнь у Вилье де Лиль-Адана и других «католических писателей»: «Baudelaire, Barbey d’Aurevilly, Helo, Bloy, Huysmans, c’est là leur trait commun: méconnaissance de la vie, et même haine de la vie — mépris, honte, peur, dédain, il y a toutes les nuances, — une sorte de religieuse rancune contre la vie. L’ironie de Villiers s’y ramène» («Prétextes»,
с. 186).
Неточные совпадения
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил //
С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Татьяна
с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Он верил, что душа родная // Соединиться
с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, // Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И
мир блаженством одарит.