Неточные совпадения
Наука
есть специфическая реакция человеческого духа на мир, и из анализа природы науки и научного отношения к миру должно
стать ясно, что навязывание научности другим отношениям человека к миру
есть рабская зависимость духа.
Чтобы яснее
стала невозможность и ненужность научной философии, важно подчеркнуть вывод, что наука
есть послушание необходимости.
Ныне и идеализм, который прежде
был метафизическим,
стал наукообразным или мнит себя таким.
Для Федорова философия должна перестать
быть пассивным созерцанием, она должна
стать активным действием в мире.
Для Гегеля «различные категории не
суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим в наших умах и которые мы прилагаем к вещам одну за другой, подобно тому как мы
стали бы перебирать связку ключей, пробуя их один за другим на многих замках; он пытается доказать, что категории не
суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы целого или стадии сложного процесса, который в своем единстве
есть самый разум» (там же, с. 182).
Вечная правда мистики скоро должна
стать правдой открытой и обязательной, от которой спрятаться можно
будет лишь в небытие.
«Бог должен
стать человеком, человек — Богом, небо должно
стать единым с землей, земля должна
стать небом» [См. там же, т. IV. «De Signatura Rerum», с. 374.]. «Адам
был создан Словом Божьим, но пал из Божьего Слова Любви в Божье Слово Гнева: тогда из благости снова разбудил Бог свое возлюбленное Слово глубочайшего смирения, любви и милосердия в Адамовом образе гнева и ввел великое сущее (ens) любви в сущее (ens) разбуженного гнева и преобразил во Христе гневного Адама в святого» [См. там же, т. V. «Mysterium magnum», с. 133–134.]. «Так Христос
стал Богочеловеком, а Адам и Авраам во Христе
стал Богочеловеком...
«Так адамический человек, которому предстояло
стать апостолом или Христом,
был рожден уже до того, как Христос в нем страдал; но сперва должен Христос в нем воскреснуть, а Иуда как змеиная воля в смерти Христовой удавиться и умереть со своей злой волей — лишь тогда человек-Адам
станет Христом (курсив мой).
Великий мистик православного Востока св. Симеон Новый Богослов красиво говорит: «Все твари, когда увидели, что Адам изгнан из рая, не хотели более повиноваться ему, ни луна, ни прочие звезды не хотели показываться ему; источники не хотели источать воду, и реки продолжать течение свое; воздух думал не дуть более, чтобы не давать дышать Адаму, согрешившему; звери и все животные земные, когда увидели, что он обнажился от первой славы,
стали презирать его, и все тотчас готовы
были напасть на него; небо устремлялось
было пасть на него, и земля не хотела носить его более.
Земля с живущим на ней человеком
стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь мир должен
был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
Через Него Человек
становится Солнечным Логосом творения, к чему и
был предназначен Творцом.
Человек обожествляется, но лишь путем умолкания всего человеческого, исчезновения человека и появления на его место Божества [И. В. Попов говорит о св. Макарии Египетском: «Перестать
быть человеком и теперь же
стать Богом, хотя бы и на краткие моменты божественного наития, — вот что
было целью всех стремлений и помышлений его души».
Сама идея творчества возможна лишь потому, что
есть Творец и что
был совершен им оригинальный творческий акт, в котором
стало сущим небывалое, не вытекающее ни из чего предшествующего, не отнимающее и не убавляющее абсолютной мощи Творца.
Подвижничество
было подвижно, ныне
стало оно бездвижно и может
быть названо бездвижничеством.
То, что для других
было жизнью, для нас
стало мертвой формулой, внешне нам навязанной.
Религиозным преступлением перед Богом и миром
было бы, если бы Пушкин, в бессильных потугах
стать святым, перестал творить, не писал бы стихов.
Женщина
стала коренной,
быть может, единственной слабостью мужчины, точкой его рабского скрепления с природой, ставшей ему до жуткости чуждой.
Когда тинктура огня очистится совершенно — в нее
будет возвращена София, Адам вновь обоймет свою всечестную невесту, которая
была отнята у него во время его первого сна, и не
станет более ни мужчина, ни женщина, но лишь одна ветвь на Христовом жемчужном дереве, что стоит в Божьем раю» [Там же, с. 150–151.].
«Женщина же, как Адамова девственность, из Адамовой природы и существа
была теперь преображена или образована в женщину или самку, в которой все же сохранилась святая, хотя и утратившая Бога, девственность как тинктура любви и света, но сохранилась потускневшей и как бы мертвой; ибо ныне вместо нее в ней внешняя мать как четырехэлементная любовь
стала родительницею природы, которая должна
была принять в себя Адамово, т. е. мужское семя» [Там же, с. 327.].
«Христос затем
был рожден Девою, чтобы снова освятить женскую тинктуру и претворить ее в мужскую, дабы мужчина и женщина
стали муже-девами, как
был Христос» [Там же, с. 482.].
Без понятия андрогина остается непонятной центральная идея религии — идея образа и подобия Божия» [Там же, с. 190–191.]. «Небесная София (идея)
была помощницей первозданного человека, не бывшего ни мужчиной, ни женщиной; через свой союз с нею — который, следовательно, не мог
быть половым — он и должен
был упрочить андрогина и уничтожить в себе возможность
стать мужчиною или женщиною.
Власть
Евы над Адамом
стала властью над ним всей природы.
Человек, привязанный к
Еве рождающей,
стал рабом природы, рабом женственности, отделенной, отдифференцированной от его андрогинического образа и подобия Божьего.
Но ошибочно
было бы думать, что итальянское Возрождение
было языческим,
стало под знак возрождения язычества.
В нем, в этом искусстве, которое может
быть праздной забавой и для многих бывает только ею, заложена и другая возможность:
стать для человека самооткровением абсолютного» (с. 157).
Государство, по существу своему не творческое, претендует
быть абсолютным царством и
становится врагом всякого творческого движения — законом, изобличающим не грех, а творчество.
И наряду с этим, никто не
станет отрицать, что величайшие и самые подлинные святые
были мистиками, что глубины церковного сознания мистичны, что Евангелие от Иоанна, послания апостола Павла и Апокалипсис — мистические книги, что религия Христа
есть религия мистерии искупления, что
есть признанная церковью мистика православная и мистика католическая.
Я скажу более того: когда Сын в Божестве захотел
стать человеком, и
стал, и терпел мучение, это так же мало коснулось неподвижной отрешенности Бога, как если бы Он никогда и не
был человеком» [Там же, с. 58.].
Он хочет освобождения от творения, от тварности, а также освобождения и от Бога, ибо «раньше, чем
стать твари, и Бог не
был Богом».
Экхардт
стал одним из мистических истоков протестантизма, в котором
была своя правда, но
был и разрыв с Землей, с космосом.
Если не ожесточит кто собственного сердца своего, и не
будет с усилием удерживать милосердия своего так, чтобы
стать далеким от попечения о всем дольном, и ради Бога и ради чего-либо житейского, и не
станет пребывать в одной молитве в определенное на то время, тот не может
быть свободен от смущения и забот и пребывать в безмолвии» (с. 66).].
Апокалиптическое самочувствие тогда лишь приведет к новой религиозной жизни, когда оно
станет активно-творческим, не
будет пассивным выжиданием.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может
быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме,
становится слишком неожиданным и необъясненным.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу
были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.