Неточные совпадения
Путь освобождения от «мира» для творчества новой жизни и
есть путь освобождения от греха, преодоление
зла, собирание сил духа для жизни божественной.
Для величайшего из мистиков Якова Бёме
зло было в Боге и
зло было отпадением от Бога, в Боге
был темный исток и Бог не
был ответствен за
зло.
«Мир сей»
есть плен у
зла, выпадение из божественной жизни, «мир» должен
быть побежден.
Но к
злу, к «миру сему», к рабству и распаду при этом может
быть беспощадное отношение.
Поэтому,
будучи монистом и имманентистом в последней глубине мистического опыта, веря в божественность мира, во внутреннюю божественность мирового процесса, в небесность всего земного, в божественность лика человеческого, я в пути утверждаю расщепление, дуализм свободы и необходимости, Бога, божественной жизни и «мира», мировой данности, добра и
зла, трансцендентного и имманентного.
«Так адамический человек, которому предстояло стать апостолом или Христом,
был рожден уже до того, как Христос в нем страдал; но сперва должен Христос в нем воскреснуть, а Иуда как змеиная воля в смерти Христовой удавиться и умереть со своей
злой волей — лишь тогда человек-Адам станет Христом (курсив мой).
Творчество не
есть только борьба со
злом и грехом — оно создает иной мир, продолжает дело творения.
Мировой процесс не может
быть только изживанием и искуплением греха, только победой над
злом.
Теодицея, оправдание Бога и
есть оправдание смысла
зла.
Это учение о
зле, отвергающее всякий имманентный смысл в изживании
зла,
было педагогикой для несовершеннолетних.
Свобода первого человека Адама должна
была быть истреблена в испытании познания добра и
зла, т. е. поглощена необходимостью, чтобы подлинная и высшая свобода
была открыта через Абсолютного Человека — Христа.
Само
зло должно
быть осознано как испытание свободы.
Отношение к «миру» в христианстве
было послушанием, доведенным до послушания
злу, и не могло еще
быть космическим творчеством.
Ибо всякое
зло есть прикованность к этому «миру», к его страстям и его тяжести.
С философской точки зрения должна
быть отброшена категория «естественности» как критерий добра и
зла.
Культ вечной женственности
был путь к освобождению от
злой, порабощающей женственности.
Христианская мораль во имя послушания тяготе мира оправдывает мир таким, какой он
есть, мир, во
зле лежащий.
Бытовая православная мораль, доводящая пафос послушания до покорности и подданства
злу и уродству, не
есть вечное в христианстве, а лишь временное, как и все бытовое.
Общеобязательная мораль закона
была лишь изобличением
зла и греха и уравнением всех в
зле и грехе.
Закон должен
быть исполнен, т. е. должно не делать
зла, освободиться от греха.
Коренная ложь всякой «политики» в том, что она выдает себя за творчество нового общения, в то время как она
есть лишь выражение старой разобщенности, некосмичности мира, приспособление к
злой необходимости.
То же приспособление к
злой необходимости
есть и в абсолютной монархии, и в социалистической республике, то же отсутствие общения в Духе, общения творчески свободного, то же послушание бремени закона, изобличающего грех.
Чтобы бороться воинственно со
злом и неправдой, чтобы революционизировать жизнь, создавать жизнь новую, для этого нужно признать самостоятельный источник
зла и порабощения в мире [В христианстве
было разработано учение о грехе, его последствиях и избавлении от него, но совсем не
было раскрыто учение о
зле как начале самобытном.
По вопросу о
зле больше можно найти у манихейцев и гностиков; у них
была проблема
зла, а не только греха.
В мире
есть не только грех и его справедливые последствия, но также
зло и его несправедливые последствия.
До конечной победы над
злом, до преображения этого мира в новую землю и новое небо дух воинственный не может и не должен
быть истреблен в сердце человеческом.
«Культура
есть произведение эпохи, которая отказалась от бессмертной жизни, следовательно, не признавала
зла в умирании личном и в вымирании родовом» (с. 625).].
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего не
было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
«И как они все сильны и здоровы физически, — подумал Алексей Александрович, глядя на могучего с расчесанными душистыми бакенбардами камергера и на красную шею затянутого в мундире князя, мимо которых ему надо было пройти. — Справедливо сказано, что всё в мире
есть зло», подумал он, косясь еще раз на икры камергера.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про
злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду
злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен
будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой
злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он
зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша
злой укор.