Неточные совпадения
Творчество не должно
быть понижено в качестве для большей общеобязательности, т. е. большей приспособленности к низшим формам общения, — это грех против Духа
Святого.
«Бог должен стать человеком, человек — Богом, небо должно стать единым с землей, земля должна стать небом» [См. там же, т. IV. «De Signatura Rerum», с. 374.]. «Адам
был создан Словом Божьим, но пал из Божьего Слова Любви в Божье Слово Гнева: тогда из благости снова разбудил Бог свое возлюбленное Слово глубочайшего смирения, любви и милосердия в Адамовом образе гнева и ввел великое сущее (ens) любви в сущее (ens) разбуженного гнева и преобразил во Христе гневного Адама в
святого» [См. там же, т. V. «Mysterium magnum», с. 133–134.]. «Так Христос стал Богочеловеком, а Адам и Авраам во Христе стал Богочеловеком...
Сердце не может пребывать в тишине и
быть без мечтаний, пока на человека действуют чувства» [См. «Творения иже во
святых отца нашего Аввы Исаака Сирианина.
Человек рожден «для того, чтоб сделаться достойным обитать в небесных селениях и
быть вчинену в сонм
святых Ангелов» [См. там же, с. 53.], т. е. призвание человека ангельское и потому пассивное и нетворческое.
Путь аскетики сам по себе не
есть путь творческий, и аскетические экстазы
святых и мистиков — экстазы возврата к Богу, видения божественного света, а не творчества нового мира, невиданной жизни.
Исаак Сирианин говорит: «Миф
есть имя собирательное, обнимающее собою страсти» («Творения иже во
святых отца нашего Аввы Исаака Сирианина», с. 22).
Святые отцы [Св. Макарий Египетский говорит: «Как при возделывании виноградника все попечение прилагается для того, чтобы насладиться плодами; а как скоро не оказывается плодов любви, мира, радости, смирения и прочих исчисленных Апостолом добродетелей, то напрасен подвиг девства, и труд молитвы, псалмопения, поста, бдения оказывается ни к чему не служащим; потому что душевные и телесные сии труды должны
быть совершаемы в надежде духовных плодов.
Недостойно это вечное изнывание от своего бессилия
быть святым.
И вот я спрашиваю: для судьбы России, для судьбы мира, для целей Промысла Божьего лучше ли
было бы, если бы в России в начале XIX века жили не великий
святой Серафим и великий гений Пушкин, а два Серафима, два
святых —
святой Серафим в губернии Тамбовской и
святой Александр в губернии Псковской?
Если бы Александр Пушкин
был святым, подобным св.
Лишь по религиозной немощи своей, по греху своему и несовершенству
был Пушкин гениальным поэтом, а не
святым, подобным Серафиму.
Лучше
было бы для божественных целей, чтобы в России жили два
святых, а не один
святой и один гений-поэт.
И горе, если бы не
был нам дан свыше гений Пушкина, и несколько
святых не могло бы в этом горе утешить.
Не только не все могут
быть святыми, но и не все должны
быть святыми, не все предназначены Богом к святости.
Религиозным преступлением перед Богом и миром
было бы, если бы Пушкин, в бессильных потугах стать
святым, перестал творить, не писал бы стихов.
Пушкин
был обреченным гением-творцом, и он не только не мог
быть святым, но и не должен, не смел им
быть.
Но много
было святых, совсем бедных дарами познания и красоты, совсем не гностиков и не поэтов.
Так же, как
были великие мистики, созерцавшие высшие тайны бытия, и совсем не
святые.
Те, которые не предназначены
быть святыми, те не должны дерзать познавать, творить красоту и жизнь иную.
Лучше тебе жить вместе со змием, нежели спать и лежать под одним покровом вместе с юным, хотя
будет это брат твой по плоти» [См. «Творение иже во
святых отца нашего Аввы Исаака Сирианина», с. 54.].
«Женщина же, как Адамова девственность, из Адамовой природы и существа
была теперь преображена или образована в женщину или самку, в которой все же сохранилась
святая, хотя и утратившая Бога, девственность как тинктура любви и света, но сохранилась потускневшей и как бы мертвой; ибо ныне вместо нее в ней внешняя мать как четырехэлементная любовь стала родительницею природы, которая должна
была принять в себя Адамово, т. е. мужское семя» [Там же, с. 327.].
Глубоким в христианстве доныне
было лишь огненное отрицание оргийности пола [Во всей святоотеческой литературе прямое религиозное оправдание самого сексуального акта, а не только его последствия — деторождения, можно найти чуть ли не у одного Мефодия Потарского,
святого и мученика IV века.
Святые и мистики
были живыми носителями Иоанновой традиции.
Святые при этом возвращении всего в Бога как бы выступят своим духом из пределов своей природы и пределов всего сотворенного, объединившись с Богом и в Боге, так что в них как бы не останется уже не только ничего животного и ничего телесного, но и ничего человеческого, ничего природного; в этом
будет замечаться их «обожествление».
Но, ставя бога грозно и высоко над людьми, он, как и бабушка, тоже вовлекал его во все свои дела, — и его и бесчисленное множество святых угодников. Бабушка же как будто совсем не знала угодников, кроме Николы, Юрия, Фрола и Лавра, хотя они тоже были очень добрые и близкие людям: ходили по деревням и городам, вмешиваясь в жизнь людей, обладая всеми свойствами их. Дедовы же
святые были почти все мученики, они свергали идолов, спорили с римскими царями, и за это их пытали, жгли, сдирали с них кожу.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою //
Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, //
Святой исполненной мечты, // Поэзии живой и ясной, // Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.
Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он
был очень взволнован и уже начинал
было подозревать, не
было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил себя в подозрении. Готовность присягнуть
была явным доказательством, что Чичиков <невинен>. Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла Ивановича присягнуть на
святом, но сказать это достало духа.
На это обыкновенно замечали другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч, у тебя дело почтовое: принять да отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца за прием письма в неуказанное время или перешлешь иную посылку, которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий
будет святой.
А любопытно,
есть ли у господина Лужина ордена; об заклад бьюсь, что Анна в петлице [Орден
Святой Анны, в данном случае, вероятно, IV — низшей степени отличия.]
есть и что он ее на обеды у подрядчиков и у купцов надевает.