Неточные совпадения
Мир божествен
по своей
природе.
Человек божествен
по своей
природе.
Во все времена по-разному философы отстаивали свою самостоятельность и свое противление мировой данности, говоря, что цель их познания — свобода, а не
природа, дух, а не материя, ценность, а не действительность, смысл, а не необходимость, сущность, а не являющееся.
Познание человека покоится на предположении, что человек — космичен
по своей
природе, что он — центр бытия.
«
По собственным моим силам я столь же слеп, как и всякий другой человек, и столь же немощен, но в духе Божьем видит врожденный дух мой сквозь все, однако же не постоянно, а тогда лишь, когда дух Любви Божьей прорывается через мой дух, и тогда становится животная
природа и Божество единым Существом, единым разумением и светом единым.
Бог и человек отныне — единое нераздельное Лицо
по всем трем принципам (и из всех трех), в вечности и во времени, во плоти и
по душе,
по всей
природе человека и всей божественной
природе, исключая лишь извне напечатленной Адаму и им воспринятой змеиной
природы, которую он не должен был принять в себя.
В каждой отдельной способности человека — целый мир в зародыше, который и выявляется от времени до времени при дисгармоническом раздражении» [См. там же, с. 303.]. «Поскольку человек
по своей двойственной
природе есть зеркало самой Истины в том смысле, что законы всего духовного и всего чувственного коренятся в его собственных законах, постольку человек божественной
природы» [См. там же, с. 304.]. «Истинно благая воля в человеке есть Христос в нем» [См. там же, с. 352.].
Но
по глубочайшим причинам, скрытым в тайне времен и сроков, христианство не раскрыло полностью того, что должно дерзнуть назвать христологией человека, т. е. тайны о божественной
природе человека, догмата о человеке, подобного догмату о Христе.
После Ницше, как и после Достоевского, человек должен по-новому осознать себя и оправдать свое призвание, раскрыть свою творческую
природу.
Человек, целиком еще пребывающий в религиозных эпохах закона и искупления, не сознает свободы своей творческой
природы, он хочет творить
по закону и для искупления, ищет творчества как послушания.
Критическая философия лишь раскрывает закон (норму),
по которой должна жить греховная
природа.
Гносеологическое сознание манит человека аполлонизмом и классицизмом в творчестве, совершенной чеканкой в творческом акте, но
по существу лишь подчиняет греховную
природу закону.
Философия эта,
по духу своему не творческая и не активная, а послушная и приспособленная, не допускает мысли о том, что греховно-ограниченное состояние человеческой
природы, для которой невозможно творчество бытия, может быть преодолено, что разрыв субъекта и объекта не вечен.
И романтизм более соответствует бесконечной
природе человека, трансцендентной
по отношению к данному миру, чем классицизм.
Понимание
природы как математического естествознания — ветхозаветно, и недаром самым ярким его выразителем явился еврей
по крови и
по убеждению Коген.
Есть натуры гениальные
по онтологической своей
природе,
по творческой своей неприспособленности к «миру сему», хотя и не гении.
Сотворенный
по образу и подобию Божьему человек-андрогин распадается, отделяет от себя природно-женственную стихию, отчуждается от космоса и подпадает рабской власти женственной
природы.
Его по-своему предчувствовали некоторые учителя Церкви — мистики, напр., св. Максим Исповедник [Вот как излагает Бриллиантов учение св. Максима Исповедника: «Уже в самом воплощении и рождении Христос уничтожает первое и главное разделение
природы человеческой на мужской и женский пол.
В творческом подъеме Возрождения совершилось небывалое еще
по силе столкновение языческих и христианских начал человеческой
природы.
Явление Христа магически привило человеческой
природе чувство принадлежности к двум мирам, тоску
по миру иному.
И жертвенность эта ничего общего не может иметь с анархией, с хаосом, она всегда космична
по своей
природе.
Цивилизация развила огромные технические силы, которые
по замыслу должны уготовить царство человека над
природой.
И христианство исторически шло
по линии наименьшего сопротивления,
по линии приспособления к разуму и расчету мира сего, к языческой
природе человека, к физическому плану жизни.
Неточные совпадения
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя
природе, // Дружатся с ней, к себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей
по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Подобная игра
природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусства, накупившими их в Италии
по совету везших их курьеров.
Словом, все было хорошо, как не выдумать ни
природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда
по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим
природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к
природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мертвого сна
природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякивание русского колокольчика.