Неточные совпадения
[ «Метафизика
была наукой о сущем и о
началах сущего» (фр.).] Фома Аквинский стремился к наукообразной метафизике не менее, чем Гуссерль и Коген.
Дискурсивное мышление
есть царство середины, никогда не
начало и не конец.
Тут нет разрешающего конца, как не
было и
начала, не виден исток.
Лучшие люди
начинают сознавать, что наступает конец старой, пассивной философии необходимости, в какой бы форме она ни являлась — в метафизической, критической или позитивистической [Гениальное и дерзновенное сознание того, что философия должна
быть органом творческой активности человека,
есть у неведомого русского мыслителя Н. Ф. Федорова.
Доказательства всегда находятся в середине, а не в
началах и не в концах, и потому не может
быть доказательств истин начальных и конечных.
Уж слишком хорошо понимает Фейербах, что «Христос
есть прообраз, сущее понятие человечества, совокупность всех нравственных и божественных совершенств, исключающее все отрицательное и несовершенное, чистый, небесный, безгрешный человек, человек рода, Адам Кадмен (Адам Кадмон) [Адам первоначальный, человек первоначальный — в мистической традиции иудаизма абсолютное, духовное явление человеческой сущности до
начала времен как первообраз для духовного мира, а также для человека (как эмпирической реальности).
Клерикализм и
есть господство ангельского
начала в мире вместо
начала человеческого.
В человеке
есть природная божественность, в нем скрыто натурально-божественное
начало.
Высокая оценка активности человека в деле воскрешения доводит Федорова до жутких слов о том, что нужно
начать применять действие теллуро-солярной и психо-физиологической силы «на трупы в видах исследования и даже,
быть может, оживления, и не
будет ли это первым шагом по пути воскрешения» (с. 289).
И в культуре своей,
начиная с техники и хозяйства и кончая науками и искусствами, человек как бы искупал свой грех и творчество его не
было теургично.
Каждый из нас плохой христианин, не научившийся еще как следует крестить лоб, не стяжавший себе почти никаких даров, универсально живет уже в иной религиозной эпохе, чем величайшие святые
былой эпохи, и потому не может просто
начинать с
начала христианскую жизнь.
И вот я спрашиваю: для судьбы России, для судьбы мира, для целей Промысла Божьего лучше ли
было бы, если бы в России в
начале XIX века жили не великий святой Серафим и великий гений Пушкин, а два Серафима, два святых — святой Серафим в губернии Тамбовской и святой Александр в губернии Псковской?
Все острее
начинают сознавать научно, философски и религиозно, что сексуальность не
есть специальная, дифференцированная функция человеческого существа, что она разлита по всему существу человека, проникает все его клетки и определяет всю совокупность жизни.
В миропорядке мужское и
есть по преимуществу антропологическое, человеческое
начало, женское —
начало природное, космическое.
«Это Премудрость Божья, которая
есть Дева красоты и подобие Троицы, являет собою образ человека и ангела и
начало свое имеет в средоточии креста, подобно цветку, возросшему из духа Божия» [Там же, с. 71.].
[ «Адам, верно отражающий Адама высшего или первичного, должен
был, в согласии с этой моделью, объединить в себе мужское и женское
начала.
Началом рождения людей служит ввержение семени в недра женской утробы, чтобы кость от костей и плоть от плоти,
быв восприняты невидимою силою, снова
были образованы в другого человека тем же художником…
Религиозное самосознание личности
есть кризис родовой стихии,
начало выхода из рода.
Лишь теперь
начинают выявляться окончательные последствия того надлома в родовой основе пола, который внесен
был христианством.
Соединение полов — четырехчленно, а не двухчленно, оно всегда
есть сложное соединение мужского
начала одного с женским
началом другого и женского
начала этого с мужским
началом того.
Половая любовь связана с самим существом личности, с утерей человеком образа и подобия Божьего, с падением андрогина, в котором женственность
была не чуждой ему стихией, внешне притягивающей, а внутренним
началом в человеке, в нем пребывающей девой.
Языческое Возрождение кватроченто к концу
начало вырождаться, задачи его оказались невыполненными, и явление Савонаролы
было внутренно закономерно и неизбежно.
Он напоминал о великой цели искусства, боролся с вырождением, но
был выразителем лишь одного крайнего
начала, которое так же не могло господствовать в жизни, как и языческое Возрождение.
Реалистическое обладание сущей красотой, без посредства символа
будет уже
началом преображения этого мира в новое небо и новую землю.
Начало теургии
есть уже конец литературы, конец всякого дифференцированного искусства, конец культуры, но конец, принимающий мировой смысл культуры и искусства, конец сверхкультурный.
Чтобы бороться воинственно со злом и неправдой, чтобы революционизировать жизнь, создавать жизнь новую, для этого нужно признать самостоятельный источник зла и порабощения в мире [В христианстве
было разработано учение о грехе, его последствиях и избавлении от него, но совсем не
было раскрыто учение о зле как
начале самобытном.
Лишь подлинный аристократизм, аристократизм внутреннего человека, а не внешнего, буржуазного положения может
быть динамическим, творчески-революционным
началом.
В самом
начале христианского религиозного пути
есть безумное отдание себя Христу всего без остатка, вплоть до распятия самой истины, согласие все получить лишь от Него и через Него.
Религиозной миссией германизма
было бороться против неправды вырождения христианства в душевно-телесном плане, против гниения католичества, односторонне выдвигая
начало чистой духовности в религиозной жизни.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.