Неточные совпадения
Путь освобождения от «мира» для творчества
новой жизни и
есть путь освобождения от греха, преодоление зла, собирание сил духа для жизни божественной.
Но в более глубоком смысле вся
новая история с ее рационализмом, позитивизмом, научностью
была ночной, а не дневной эпохой — в ней померкло солнце мира, погас высший свет, все освещение
было искусственным и посредственным.
Фома Аквинский не знал критических сомнений
новой философии, его наука
была догматическая.
После всех критических сомнений
новой философии у Когена гносеология превращается в
новый род метафизики, наука о категориях перерождается в науку о сущем и его принципах, как это
было уже у Гегеля [У нас крайним сторонником этого перерождения гносеологизма в онтологизм на почве когенианства является Б. Яковенко.
Человек
нового времени должен
был пройти через критическое сомнение, через покинутость и одинокость в познании.
Нет возврата к старому, детскому догматизму, но должно
быть обращение к
новому, зрелому творческому догматизму.
Философия
новых времен
была слишком поглощена проблемой науки, поразившей человеческое воображение.
Великий мистик православного Востока св. Симеон
Новый Богослов красиво говорит: «Все твари, когда увидели, что Адам изгнан из рая, не хотели более повиноваться ему, ни луна, ни прочие звезды не хотели показываться ему; источники не хотели источать воду, и реки продолжать течение свое; воздух думал не дуть более, чтобы не давать дышать Адаму, согрешившему; звери и все животные земные, когда увидели, что он обнажился от первой славы, стали презирать его, и все тотчас готовы
были напасть на него; небо устремлялось
было пасть на него, и земля не хотела носить его более.
В нем
было подлинно пророческое, не в библейском, а в
новом смысле слова.
Для религиозного сознания человека
новой мировой эпохи
есть один только выход: религиозное осознание той истины, что новозаветное христианство не
есть полная и завершенная религиозная истина.
Религиозная эпоха творчества
есть третье откровение, откровение антропологическое, следующее за откровением Ветхого и
Нового Завета.
Так
новый мир идет к творчеству, но творчества в нем не
было еще и не могло
быть до космически-антропологического поворота, до великой религиозной революции в человеческом самосознании.
И
новым лишь падением человека
было бы ожидание и требование, чтобы сам Бог за него совершил этот переход, чтобы творческое откровение совершалось не по внутренней свободе человека, а по одной внешней помощи Божьей.
Сознание творческой активности человека у Федорова
есть новое религиозное сознание.
Творческий акт
будет созидать
новое бытие, а не ценности дифференцированной культуры, в творческом акте не
будет умирать жизнь.
Литература перестает уже
быть только литературой, она хочет
быть новым бытием.
Творчество не
есть переход мощи творящего в иное состояние и тем ослабление прежнего состояния — творчество
есть создание
новой мощи из небывшей, до того не сущей.
И всякий творческий акт по существу своему
есть творчество из ничего, т. е. создание
новой силы, а не изменение и перераспределение старой.
Творчество не
есть новое соотношение частей мира, творчество
есть оригинальный акт личных субстанций мира.
Новое познание о творческой мощи человека и мира может
быть лишь
новым бытием.
[ «Всякий человеческий труд, заключающий какую-либо долю изобретательности, всякий произвольный акт, заключающий долю свободы, всякое движение организма, проявляющее его самопроизвольность, — вносит в мир нечто
новое» (фр.).] Ho Бергсон подчеркивает, что творческое развитие не
есть создание
новых вещей, а лишь нарастание действия (с.
Свобода
нового Адама, соединяющегося с Абсолютным Человеком,
есть свобода творческая, свобода, продолжающая дело Божьего творения, а не бунтующая против Бога в отрицательном произволе.
Любовь
есть содержание свободы, любовь — свобода
нового Адама, свобода восьмого дня творения.
Инертная, тяжелая, давящая материя мира может
быть расколдована, раскована, оживлена лишь силой соединяющей любви, которую несет с собой в мир Абсолютный Человек,
Новый Адам.
Свобода со Христом и во Христе
есть свобода
нового Адама, свобода, любовью расколдовывающая мир, свобода восьмого дня творения.
Человек после Христа
есть уже
новая тварь, ведающая
новую свободу.
Но
есть формальное техническое и методическое сходство мистики св. Симеона
Нового Богослова и йога.
Путь аскетики сам по себе не
есть путь творческий, и аскетические экстазы святых и мистиков — экстазы возврата к Богу, видения божественного света, а не творчества
нового мира, невиданной жизни.
Творчество предполагает обнищание, отмирание «мира», и последняя бедность
есть путь к
новому творчеству.
Когда наступает мертвое отчаяние прийти к
новой жизни через покаяние, когда тьма внутри достигла последнего сгущения и сосредоточения, тогда покаяние теряет свою ценность и само должно
быть преодолено.
Но творческий экстаз и творческий подъем
есть революционное рождение к
новой жизни.
Святоотеческая аскетика
была некогда
новым словом,
новым делом в мире, героическим вызовом ветхой природе, ветхому Адаму.
В темных недрах жизни навеки остается бунтующая и богоборствующая кровь и бьет свободный творческий источник [Не только в старом православном сознании, но и в
новом теософическом сознании
есть слишком большая утишенность, усмиренность творческих порывов.
Новое рождение человека как андрогина
будет принятием внутрь себя всей природы, подлинным раскрытием микрокосмичности человека.
Это
новое рождение от девы
было мистическим преодолением старого рождения в природном порядке «мира сего».
Все личное в поле — уже в плоскости
Нового Завета, ибо
Новый Завет и
есть прежде всего откровение о личности.
Утверждение личного, внеродового в жизни пола и
есть начало откровения
нового пола.
Откровение
нового пола
есть откровение творческой мировой эпохи.
В христианстве не
было еще положительного откровения
нового пола, преображенного пола, откровения жизни пола вне родовой стихии и природной необходимости.
Не могло
быть в дотворческую мировую эпоху сознано, что сама оргийность пола должна
быть преображена, выведена из родового круговорота природы и направлена на творчество
новой жизни,
нового мира, а не истреблена.
Это может
быть лишь выявлением
нового, творящего пола, откровением творческой тайны о человеке как существе половом.
Новый человек
есть прежде всего человек преображенного пола, восстанавливающий в себе андрогинический образ и подобие Божье, искаженное распадом на мужское и женское в человеческом роде.
В Абсолютном Человеке, в
новом Адаме не может
быть дифференцированной, падшей жизни пола.
Подзаконная семья не
есть творчество
новых отношений людей,
новой жизни, она
есть послушание «миру», его бремени.
В
Новом Завете, в религии искупления может
быть лишь аскетическое преодоление пола.
В строе семьи узаконенная полигамия
будет более правдивой и для
новых условий жизни более целесообразной формой, чем лицемерная и выродившаяся моногамия.
Трудность проблемы символизма в том, что, с одной стороны, всякое искусство символично, с другой стороны,
есть новое символическое искусство, которое знаменует нарождение
новой души и небывшей еще формы творчества.
Новый же миф
есть новое откровение тех же реальностей» (с. 279).
Но и дантовское искусство бессильно
было творить
новое бытие.
Символизм
есть путь, а не последняя цель, символизм — мост к творчеству
нового бытия, а не само
новое бытие.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня. Тот корень, что я срубил, был гнилой и сухой, а
новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что я не нашел его.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И
новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Не дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! // Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. //
Быть может, на беду мою, // Красавиц
новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен
буду старине.
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая
новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и
быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в
новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа
была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый
был невежда, // Его лелеяла надежда, // И мира
новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него //
Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.