Неточные совпадения
Говорят: ты грешное, падшее существо и потому
не дерзай вступать на путь освобождения духа от «мира», на путь творческой жизни духа, неси бремя послушания последствиям
греха.
Ибо изначальный
грех и есть рабство, несвобода духа, подчинение диавольской необходимости, бессилие определить себя свободным творцом, утеря себя через утверждение себя в необходимости «мира», а
не в свободе Бога.
Творчество
не должно быть понижено в качестве для большей общеобязательности, т. е. большей приспособленности к низшим формам общения, — это
грех против Духа Святого.
Но дух антихристов узнается
не по поверхностному сознанию,
не по догматическому сознанию,
не по
греху и даже
не по хуле на Сына Божьего, а по тайному состоянию глубин сердца человеческого, которое последней ненавистью ненавидит Христа и Его Отца.
Человеческая природа, подобная Творцу,
не могла быть сотворена Творцом лишь для того, чтобы, согрешив, искупить свой
грех и в дело искупления вложить все свои силы на протяжении всего мирового процесса.
Благовестие об искуплении
греха и спасении от зла и
не могло раскрыть тайну творчества и указать пути творчества.
Евангельский аспект Христа как Бога, приносящего себя в жертву за
грехи мира, еще
не раскрывает творческую тайну человека.
Понимать творчество как послушание последствиям
греха, как исполнение закона или как искупление зла, т. е. как откровение ветхозаветное или откровение новозаветное, значит отвергать тайну творчества, значит
не знать смысла творчества.
Творчество
не есть только борьба со злом и
грехом — оно создает иной мир, продолжает дело творения.
Экономический материализм — самая совершенная и крайняя философия
греха, философия человека,
не искупившего
грех и ведающего лишь закон.
Если религиозная жизнь исчерпывается искуплением
греха, то высшая, творческая полнота бытия недостижима и
не нужна.
Все суета сует перед страшной и главной задачей искупления
греха, все
не ценно и
не нужно.
Выход из этой трагической для христианства проблемы может быть один: религиозное осознание той истины, что религиозный смысл жизни и бытия
не исчерпывается искуплением
греха, что жизнь и бытие имеют положительные, творческие задачи.
Спасение от
греха, от гибели
не есть конечная цель религиозной жизни, спасение всегда от, а жизнь должна быть для.
Цель человека
не спасение, а творческое восхождение, но для творческого восхождения нужно спасение от зла и
греха.
По этому ветхому сознанию в здешнем мире удел человека лишь искупление
греха, изживание
греха, творчество же будет возможно лишь на том свете, да и то еще неизвестно, так как «тот свет» представляется статически, а
не динамически.
И человеческое творчество
не может быть исправлением смертоносных последствий
греха.
Общеобязательное послушание норме, логической, этической и эстетической, в созидании дифференцированной культуры есть послушание последствиям
греха, есть приспособление к необходимости, а
не творчество.
И в культуре своей, начиная с техники и хозяйства и кончая науками и искусствами, человек как бы искупал свой
грех и творчество его
не было теургично.
Мировой процесс
не может быть только изживанием и искуплением
греха, только победой над злом.
Христос — Абсолютный Человек
не открывает новых творческих возможностей, в Нем
не продолжается творение, в Нем лишь искупается
грех, и через Него возвращается человек в лоно Отца.
Свобода всечеловека — Адама
не была еще соединена с свободой Абсолютного Человека — Христа, и в ней скрывалось семя падения и
греха.
Всякое оправдание «мира» и «мирского» есть компромисс с
грехом, ибо «мир»
не есть подлинное бытие, «мир» есть падшее бытие, и его
не должно смешивать с божественным космосом.
Грех не только должен быть осознан, но и должен сгореть в огне покаяния.
«Если преуспел он в посте, во бдении, в псалмопении, во всяком подвиге и во всякой добродетели, но на жертвеннике сердца его
не совершено еще благодатию таинственной действие Духа, при полном ощущении и духовном упокоении: то все таковое чинопоследование подвижничества несовершенно и почти бесполезно; потому что человек
не имеет духовного радования, таинственно производимого в сердце» (с. 438).] и мистики говорят, что покаяние должно быть плодоносно, что покаяние
не должно доводить до духовного отчаяния, ибо отчаяние — самый большой
грех.
У Феофана Затворника, который в XIX веке идет за Исааком Сирианином и реставрирует его, в центре уже
не мистика противления ветхой природе,
не переход в иную жизнь, а прежде всего послушание последствиям
греха, а оправдание того, что есть, и охранение всех форм этой жизни.
Мировой возраст христианства, мировые времена и сроки религиозного откровения
не зависят от моих личных заслуг в борьбе с
грехом.
Не только индивидуальное совершенство в борьбе с
грехом, но даже индивидуальная святость бессильна перед этим мировым кризисом возраста, перед этим вступлением в иную космическую эпоху, в иную стадию откровения.
Лучший из современных старцев
не в силах ответить на муку Ницше: он ответит ему лишь изобличением
греха.
Лишь по религиозной немощи своей, по
греху своему и несовершенству был Пушкин гениальным поэтом, а
не святым, подобным Серафиму.
Тот, кто
не исполняет своего призвания, кто зарывает в землю дары, совершает тяжкий
грех перед Богом.
Вечная женственность как основа мира иного, освобожденного от
греха,
не должна рождать от мужчины через сексуальный акт.
Но религия искупления, освобождающая от
греха родового пола,
не открыла еще нового, преображенного пола.
Всякое соединение мужчины и женщины, в котором преодолевается
грех сексуального акта, в котором восстанавливается цельность пола,
не есть семейное соединение и
не имеет оправдания в семье.
Но Новый Завет,
не знающий закона, преодолевающий закон,
не отменяет закона для мира, погруженного в неискупленный
грех, для мира, порабощенного природными стихиями.
Канон в искусстве всегда есть задержка творческой энергии как необходимое приспособление к этому миру, как послушание последствиям
греха человека, задержка,
не допускающая создания мира иного.
Будничная проза жизни —
не только последствие
греха, она —
грех, послушание ей — зло.
Благая весть Евангелия
не знает категорического императива, но его знает отяжелевший в последствиях
греха христианский мир.
Грех традиционной христианской морали, привитой к миру, утерявшему веру христианскую, совсем
не в крайностях аскетизма.
И кто жаждет искупить вину свою и
грех свой, тот жаждет силы и из силы, а
не слабости и из слабости, тот участвует в избавлении мира.
В жизни моральной, как и в жизни познавательной, художественной, половой, новый человек жаждет творить новую жизнь, а
не только нести послушание последствиям
греха,
не только приспособляться к условиям этого мира.
Закон должен быть исполнен, т. е. должно
не делать зла, освободиться от
греха.
Утилитарно-альтруистическая мораль
не допускает восхождения человека, слишком большого повышения качеств и ценностей индивидуальности, как
греха против «других».
В человеке
не только отрицательно должен быть изобличен законом и искуплен
грех, но и положительно должна раскрыться его творческая природа, его серафически-безгрешная, богоподобная природа.
Отрицание
греха гуманизмом
не могло быть откровением серафически-безгрешной природы человека, природы, предназначенной к творчеству.
В той же плоскости остается и анархизм — он механически бунтует против всякого закона, справедливо изобличающего
грех, оставляет в
грехе не искупленном и в эпохе
не творческой.
Хозяйственный труд, как и всякий труд,
не есть еще творчество и предполагает несение послушания последствиям
греха [С. Булгаков в своей интересной и показательной «Философии хозяйства» хотел открыть софийность хозяйства, но в действительности открыл нетворческую, трудовую, послушную, ветхозаветную природу хозяйства.
Характерно, что Булгаков в своей философии хозяйства, которая для него есть часть натурфилософии, совсем
не ставит социального вопроса, религиозного социального вопроса, который всегда есть вопрос о существовании неправды, несправедливости в мире, а
не только
греха.].
Новозаветное христианство оправдывает государство, право, хозяйство
не как откровение нового общения в Духе, а как послушание последствиям
греха, т. е. оправдывает ветхую общественность ветхозаветно, тем, что закон нужен еще и все еще должен изобличать
грех.
Евангельское чувство жизни
не хозяйственное и
не государственное, в нем нет отяжеления в
грехе — в нем облегчение в искуплении.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без
греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои
грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности
грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде в наши дни.
Меж тем Онегина явленье // У Лариных произвело // На всех большое впечатленье // И всех соседей развлекло. // Пошла догадка за догадкой. // Все стали толковать украдкой, // Шутить, судить
не без
греха, // Татьяне прочить жениха; // Иные даже утверждали, // Что свадьба слажена совсем, // Но остановлена затем, // Что модных колец
не достали. // О свадьбе Ленского давно // У них уж было решено.
— Я готов, — сказал Чичиков. — От вас зависит только назначить время. Был бы
грех с моей стороны, если бы для эдакого приятного общества да
не раскупорить другую-третью бутылочку шипучего.