— Да — что же? — сказала она, усмехаясь, покусывая яркие губы. — Как всегда — он работает топором, но ведь я тебе говорила, что на мой взгляд — это
не грех. Ему бы архиереем быть, — замечательные сочинения писал бы против Сатаны!
Неточные совпадения
— А — то, что народ хочет свободы,
не той, которую ему сулят политики, а такой, какую могли бы дать попы, свободы страшно и всячески согрешить, чтобы испугаться и — присмиреть на триста лет в самом себе. Вот-с! Сделано. Все сделано! Исполнены все
грехи. Чисто!
–…Живем во исполнение
грехов и на погибель соблазнов…
Не согрешишь —
не покаешься,
не покаявшись —
не спасешься…
— Вспомните-ко вчерашний день, хотя бы с Двенадцатого года, а после того — Севастополь, а затем — Сан-Стефано и в конце концов гордое слово императора Александра Третьего: «Один у меня друг, князь Николай черногорский». Его, черногорского-то, и
не видно на земле, мошка он в Европе, комаришка, да-с! Она, Европа-то, если вспомните все ее
грехи против нас, именно — Лихо. Туркам — мирволит, а величайшему народу нашему ножку подставляет.
— Во множестве единства
не бывает,
не будет! Никогда. Напрасно загоняете в
грех.
— Ныне скудоумные и маломысленные, соблазняемые смертным
грехом зависти, утверждают, что богатые суть враги людей, забывая умышленно, что
не в сокровищах земных спасение душ наших и что все смертию помрем, яко же и сей верный раб Христов…
— «Говорящего в духе —
не осуждайте, потому что
не плоть проповедует, а дух, дух же осуждать — смертный
грех. Всякий
грех простится, а этот — никогда».
— «Армия спасения». Знаете: генерал Бутс и старые девы поют псалмы, призывая каяться в
грехах… Я говорю —
не так? — снова обратился он к Марине; она ответила оживленно и добродушно...
Упрекают нас, русских, что много разговариваем, ну, я как раз
не считаю это
грехом.
— Он, Зотов, был из эдаких, из чистоплотных, есть такие в купечестве нашем. Вроде Пилата они, все ищут, какой бы водицей
не токмо руки, а вообще всю плоть свою омыть от
грехов. А я как раз
не люблю людей с устремлением к святости. Сам я — великий грешник, от юности прокопчен во
грехе, меня, наверное, глубоко уважают все черти адовы. Люди
не уважают. Я людей — тоже…
И — вздохнул,
не без досады, — дом казался ему все более уютным, можно бы неплохо устроиться. Над широкой тахтой — копия с картины Франца Штука «
Грех» — голая женщина в объятиях змеи, — Самгин усмехнулся, находя, что эта устрашающая картина вполне уместна над тахтой, забросанной множеством мягких подушек. Вспомнил чью-то фразу: «Женщины понимают только детали».
— Ну, вот. Я встречаюсь с вами четвертый раз, но… Одним словом: вы — нравитесь мне. Серьезный. Ничему
не учите.
Не любите учить? За это многие
грехи простятся вам. От учителей я тоже устала. Мне — тридцать, можете думать, что два-три года я убавила, но мне по правде круглые тридцать и двадцать пять лет меня учили.
— Ну как
не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло, что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь с головой в окно кареты. А то я бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
Цыфиркин. Теперь, правда, не за что, а кабы ты, барин, что-нибудь у меня перенял,
не грех бы тогда было и еще прибавить десять.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без
греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои
грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности
грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде в наши дни.
Меж тем Онегина явленье // У Лариных произвело // На всех большое впечатленье // И всех соседей развлекло. // Пошла догадка за догадкой. // Все стали толковать украдкой, // Шутить, судить
не без
греха, // Татьяне прочить жениха; // Иные даже утверждали, // Что свадьба слажена совсем, // Но остановлена затем, // Что модных колец
не достали. // О свадьбе Ленского давно // У них уж было решено.
— Я готов, — сказал Чичиков. — От вас зависит только назначить время. Был бы
грех с моей стороны, если бы для эдакого приятного общества да
не раскупорить другую-третью бутылочку шипучего.