Неточные совпадения
Свобода от реакций
на «
мир» и от оппортунистических приспособлений к «
миру» есть великое завоевание духа.
Говорят: ты грешное, падшее существо и потому не дерзай вступать
на путь освобождения духа от «
мира»,
на путь творческой жизни духа, неси бремя послушания последствиям греха.
Но
на грани нового
мира рождается свет, осмысливается
мир отходящий.
Все в
мире должно быть имманентно вознесено
на крест.
И в ограниченной логике есть верная реакция
на ограниченное состояние данного
мира.
Общеобязательность науки, как приспособление к данному состоянию
мира, выражает низшую, ущербную форму общения
на почве мировой необходимости.
Я во многом и коренном стою
на почве иной, чем Федоров, но не могу не сочувствовать его исключительному и дерзновенному сознанию активной роли человека в
мире.
В творческом познавательном акте философии есть порыв к иному бытию, иному
миру, есть дерзновение
на запредельную тайну.
Философская антропология целиком покоится
на высшем, прорывающемся за грани природного
мира самосознании человека.
Теперь, когда смотрит человек ночью
на звездное небо, он чувствует себя потерянным в этой бесконечности
миров, раздавленным этой дурной бесконечностью.
Бесконечный дух человека претендует
на абсолютный, сверхприродный антропоцентризм, он сознает себя абсолютным центром не данной замкнутой планетной системы, а всего бытия, всех планов бытия, всех
миров.
Земля с живущим
на ней человеком стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь
мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
Человек должен был быть отпущен
на свободу в природный
мир, и человеческая жизнь должна была быть секуляризирована.
Гуманизм с роковой неизбежностью приводит в XIX веке к позитивизму, к принудительному водворению человека
на ограниченную территорию данного природного
мира.
Но благоустройство и благоденствие человека
на земле, отворачивающееся от неискоренимого трагизма человеческой жизни, есть отрицание человека как существа, принадлежащего к двум
мирам, как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы.
Через Ницше зачинается новое антропологическое откровение в
мире, которое в своем последнем осознании, в своем Логосе должно стать христологией человека [Приведу цитаты из Заратустры, которые подтвердят мой взгляд
на Ницше. «Der Mensch, — говорит Заратустра, — ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?
По этому ветхому сознанию в здешнем
мире удел человека лишь искупление греха, изживание греха, творчество же будет возможно лишь
на том свете, да и то еще неизвестно, так как «тот свет» представляется статически, а не динамически.
Общее дело должно состоять: «во 1-х, в обращении рождающей силы в воссозидающую и умерщвляющей в оживляющую, во 2-х, в собирании рассеянного праха и в совокуплении его в тело, пользуясь для сего и лучистыми образами, или изображениями, оставляемыми волнами от вибраций всякой молекулы; и в 3-х, в регуляции земли, т. е. в управлении землею как кладбищем — управление же это состоит в последовательном воскрешении или воссоздании множества поколений умерших — в воскрешении для распространения через воскрешенных регуляции
на все
миры, обитателей не имеющие» (с. 426).
Критическая культура вся основана
на трансцендентном богочувствии и богосознании,
на бесконечной дистанции,
на дуалистическом разрыве Бога и
мира.
Механический и материалистический взгляд
на природу
мира есть лишь обратная сторона христианско-аскетического мироощущения.
Натуралистический взгляд
на человека и
мир есть ветхий взгляд, порождение ветхого сознания, соответствующего эпохе незаконченного, семидневного творения.
Сектантская психология презирает
мир и всегда готова обречь большую часть
мира на гибель как что-то низшее.
И критика исторического христианства должна быть направлена
на христианские сделки и компромиссы с «
миром», а не
на христианское отвержение «
мира».
И неизбежно вступление
на религиозный путь непослушания
миру и злу
мира, когда в плодах послушания чувствуется дух смерти, трупный яд.
Лучше и Пушкину было бы быть подобным Серафиму, уйти от
мира в монастырь, вступить
на путь аскетического духовного подвига.
На пути творческой гениальности так же нужно отречься от «
мира», победить «
мир», как и
на пути святости.
На эту жертву способен лишь тот, кто знает творческий экстаз, кто в нем выходит за грани «
мира».
Творчество, раскрывающееся в гениальности, обрекает
на гибель в этом
мире.
Не могло быть в дотворческую мировую эпоху сознано, что сама оргийность пола должна быть преображена, выведена из родового круговорота природы и направлена
на творчество новой жизни, нового
мира, а не истреблена.
Половая активность направляется
на создание
мира иного,
на продолжение творения.
Формы семьи, столь текучие
на протяжении человеческой истории, всегда были формами социального приспособления к условиям существования, к условиям хозяйствования в
мире.
Семья остается оправданной
на буржуазной поверхности
мира.
Любящий прозревает любимого через оболочку природного
мира, через кору, лежащую
на всяком лице.
В христианской любви, не стеклянной, не отвлеченной, есть отблеск небесной эротики, есть направление
на все человечество и
на весь
мир энергии пола.
Классически прекрасное языческое искусство стремится к завершенности, совершенству форм здесь,
на земле, в этом
мире.
На этой вере в возможность замкнуть красоту в этом
мире через законченное совершенство форм покоится вся античная скульптура и архитектура.
На идеалах христианского искусства отпечатлелась жажда искупления грехов этого
мира, жажда приобщения к
миру иному.
Но Л. Блуа не шел ни
на какие компромиссы с буржуазным атеистическим
миром, не приспособлялся к газетам и журналам, к направлениям, имевшим успех.
Души эти стоят
на грани двух
миров, в них неосознанно трепещет грядущее, в которое они не верят, но путь их есть жертвенное заклание и они бессильны творить новую жизнь.
Подлинная христианская мораль возлагает
на человека, усыновленного Богом, свободную ответственность за свою судьбу и судьбу
мира и исключает для сынов Божьих возможность чувствовать рабьи-плебейскую, неблагородную обиду
на судьбу, жизнь и людей.
И вместе с тем христианство всенародно-универсально, оно есть спасение всего
мира, всех и вся до последней былинки, оно всех призывает
на мессианский пир.
Социологический позитивизм есть крайнее выражение некосмического состояния человека, отъединения человека от
мира и исключительной поглощенности возникшими
на почве этой отъединенности человеческими отношениями.
Искание Царства Божьего
на земле есть искание выхода из всякого приспособления к природной необходимости, есть жажда освобождения от тяжести «
мира».
Скачок в царство свободы, о котором даже марксисты говорят, без всякого
на то права, есть революционный разрыв со всякой ветхой общественностью «
мира сего», со всякой «политикой», всякой государственностью, всякой заботой о безопасности в
мире.
Марксистский социализм — последнее слово общественности, основанной
на некосмическом состоянии
мира и
на разобщенности, разорванности, отчужденности людей.
Всякая общественность, послушная бремени «
мира»,
на противоположных своих полюсах уклоняется к общественности антихристовой —
на полюсе империализма и социализма, самодержавного государства и социальной республики.
Демократизм в метафизическом смысле этого слова отвергает не только ложную иерархию социальных положений, иерархию косных оценок, но и подлинную, внутреннюю метафизическую иерархию
мира,
на которой покоится все качественное и индивидуальное.
Новая, творческая религиозная общественность — и не теократия, и не анархизм, и не государственность, и не социализм; она невыразима в категориях «
мира», непереводима
на язык физического плана жизни.
Будет ли тысячелетнее Царство Христово
на земле или
на небе, в этом
мире или ином
мире, в материи или только в духе?
И современный человек
на высших ступенях может знать не больше, даже, скорее, меньше, так как нет уже ныне в
мире таких мудрых.
Неточные совпадения
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может,
на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы!
на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот
на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв
на время всё
на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.