Неточные совпадения
Из «мира» нужно уйти, преодолеть его до
конца, «мир» должен сгореть, он аримановой природы.
Эта антиномия дуализма и монизма у меня до
конца сознательна, и я принимаю ее как непреодолимую в сознании и неизбежную в религиозной жизни.
Религиозный опыт до
конца изживает мир как совершенно внебожественный и как совершенно божественный, изживает зло как отпадение от божественного смысла и как имеющее имманентный смысл в процессе мирового развития.
Все материально-родовое, ветхо-органическое имеет футуристически-технический, механический
конец.
Дискурсивное мышление есть царство середины, никогда не начало и не
конец.
Концы и начала всегда скрыты в интуиции.
Тут нет разрешающего
конца, как не было и начала, не виден исток.
Никогда еще не было такого желания сделать философию до
конца научной.
Логическое не может быть последним, оно предпоследнее и потому не имеющее
конца.
Лучшие люди начинают сознавать, что наступает
конец старой, пассивной философии необходимости, в какой бы форме она ни являлась — в метафизической, критической или позитивистической [Гениальное и дерзновенное сознание того, что философия должна быть органом творческой активности человека, есть у неведомого русского мыслителя Н. Ф. Федорова.
Критицисты пытались признать творческий характер познания, но, в сущности, они перенесли всю необходимость природы в категории разума и покорились необходимости с другого
конца.
Доказательства всегда находятся в середине, а не в началах и не в
концах, и потому не может быть доказательств истин начальных и конечных.
Для Фейербаха загадка о человеке оставалась религиозной загадкой [Фейербах никогда не порвал до
конца связи с христианской антропологией, и весь его атеистический гуманизм пропитан христианством.
Вся потрясающая натурфилософия Бёме, хотя и не до
конца понятная нам, предполагает, что человек — микрокосм и что все свершающееся в человеке свершается в космосе.
Но эволюционизм Штейнера делает не до
конца ясным, признает ли он Перво-Адама, Небесного Человека, предшествующего всей мировой эволюции.
Ибо добрые — не могут созидать: они всегда начало
конца: — они распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, они приносят себе в жертву будущее, — они распинают все человеческое будущее!» (там же).
Начинается новая эра, и выявляются пределы и
концы.
Всему переходному и промежуточному наступает
конец.
Это выразилось и в том, что через них приоткрылась христианскому миру проблема человеческого
конца — проблема антихриста.
Высшее самосознание человека, антропологическое сознание потому уже должно быть до
конца раскрыто, что человеку грозит попасть во власть антихристологии человека, ложной, истребляющей человека антропологии.
Государство, брак, наука и пр. оправдывают святоотеческое сознание как несение тяготы, как священное послушание греховного человека [Результаты святоотеческого оправдания жизни как послушания всегда и во всем в совершенстве выражены в
конце XIX века еп.
В этом марксизм подходит к
концу, к пределу.
Ложно и безбожно то ветхое сознание, по которому человек не смеет дерзать творить до мирового окончания искупления, до
конца этого мира.
Христос явился в мир раньше, чем до
конца был исполнен закон.
До
конца времен не осуществится вполне закон и не завершится искупление, но религиозная эпоха творчества будет существовать с неисключенным законом и неотмененным искуплением.
Творческий акт неподсуден гносеологии с ее не знающей
конца дурно-бесконечной рефлексией.
Во всем он хочет дойти до
конца, до предела, перейти за грани.
В Ницше уже высшая культура переходит за все пределы культуры, идет к
концу.
В церковной метафизике остается совершенно невыясненным как появление человеческой души во времени в акте физического рождения без всякого предсуществования, так и судьба души от момента физической смерти до
конца мира, до всеобщего воскресения.
В германской мистике не до
конца раскрылась антропогония, в ней раскрывалась лишь теогония и космогония.
Но официальное учение о творчестве мира в православии и католичестве — ветхозаветно, в нем не раскрыта до
конца тайна Христа о том, что в Христе продолжается творение человеком.
В сущности, дарвинизм не в силах объяснить начала развития, как не знает его
конца, он описывает лишь середину процесса развития и внешние его факторы.
До
конца ли подобны тварные существа Творцу в своей творческой мощи?
Индивидуализм, так обострившийся в
конце XIX века, восстал против власти природного и социального порядка над человеческой индивидуальностью.
В
конце христианского пути загорается сознание, что Бог ждет от человека такого откровения свободы, в котором открыться должно непредвиденное самим Богом.
Только аскетически, одним покаянием нельзя победить «мир», нельзя до
конца сжечь грех и тьму.
Жизнь не может быть до
конца растворена в святости, без остатка возвышенно гармонизирована и логизирована.
Гениальность действует в
концах и началах и не знает граней.
Две плоти должны были слиться в плоть единую, до
конца проникнуть друг в друга.
Вместо этого сексуальный акт в порядке природы отдает человека во власть дурной бесконечности полового влечения, не знающего утоления, не ведающего
конца.
Не была до
конца религиозно сознана задача преображения пола, преображения, а не убиения пола и не послушания ему.
Все органически-родовое находит свой
конец в механически-искусственном, автоматическом.
Этим возражением скрывается страх человеческого совершенства, страх разрешающего
конца.
Наступает футуристически-технический
конец религии рода, религии материнства и материи, и нет сил охранить и предотвратить от гибели родовую, материнскую, материальную органическую жизнь.
Но в кватроченто появляются болезненные художники, раздвоенные, с тайным недугом, мешающим им до
конца осуществить свои великие задачи, со странной и трагической судьбой.
Языческое Возрождение кватроченто к
концу начало вырождаться, задачи его оказались невыполненными, и явление Савонаролы было внутренно закономерно и неизбежно.
И он видит в
конце XV века иссякание творчества.].
Упадок и вырождение, мертвый академизм — неизбежны в
конце языческого Возрождения в христианском мире.
Искусство
конца XIX или начала XX века стоит под знаком символизма.
Но В. Иванов не до
конца сознает трагедию всякого творчества и всякого искусства, ибо слишком верит в религиозность культуры и творчества.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при
конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В
конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.