Неточные совпадения
И точные науки имели свой длительный период глубокомыслия; и подобно
тому как они в период Ренессанса в борьбе поднялись от глубокомыслия к научной ясности, так и философия — я дерзаю надеяться — поднимется до этой последней в
той борьбе, которая переживается нынче» (с. 54).
Казалось бы, так ясно, что философия должна быть философской, исключительно философской, а не научной, подобно
тому как мораль должна быть моральной, религия — религиозной, искусство — художественным.
Та дифференциация, которая выделила науку из философии, должна радовать философию
как освобождение ее самобытной сферы.
Если признать философию специальной наукой в ряду других наук (напр., наукой о принципах познания или о принципах сущего),
то этим окончательно упраздняется философия
как самобытная сфера духовной жизни.
Если наука есть экономическое приспособление к мировой данности и послушание мировой необходимости,
то почему же и в
каком смысле философия должна зависеть от науки и быть наукой?
Философия свободна от
того,
каким дан нам мир, ибо ищет она истину мира и смысл мира, а не данность мира.
И так
как подлинный пафос философии всегда был в героической войне творческого познания против всякой необходимости и всякого данного состояния бытия, так
как задачей философии всегда был трансцензус, переход за грани,
то философия никогда не была наукой и не могла быть научной.
[ «Дело состоит в направленности кантианства на самое себя: поскольку кантианская трансцендентальная философия исследует познание бытия, постольку трансцендентальное философское познание систематизирует свои собственные принципы; подобным образом трансцендентальная философия будет познавать априорную форму
как внечувственно-действующее, но в логике теперь уже не должно таиться ничего помимо
того, что дается априорной теорией и познанием чувственной данности» (нем.).]
Познание ценностей, т. е.
того, что находится за пределами мировой данности, навязанной действительности, есть дело философии
как творческого искусства, а не
как науки, и потому не требует логики познания ценностей.
Метафизическое интуитивное познание, по Бергсону,
тем и отличается от аналитического научного, что оно проникает в глубь действительности, отдается ей, в
то время
как второе своими понятиями делает привнесения, отделяющие от действительности и оставляющие на большем расстоянии от нее.
Лучшие люди начинают сознавать, что наступает конец старой, пассивной философии необходимости, в
какой бы форме она ни являлась — в метафизической, критической или позитивистической [Гениальное и дерзновенное сознание
того, что философия должна быть органом творческой активности человека, есть у неведомого русского мыслителя Н. Ф. Федорова.
Истина не есть
то, что есть,
то, что навязано
как данное состояние, так необходимое.
То, что есть, что дано и навязано интеллекту,
то совсем еще не есть истина и
то не обязательно, ибо, быть может, это есть, это дано и навязано лишь по рабской угнетенности духа и исчезнет
как мираж по его освобождении.
В Гегеле идеализм перерождается в реализм [«Учение о
том, что мы должны только отбросить всякие предположения и смотреть на мир,
как он есть, для
того, чтобы в нем найти разум, Гегель и пытался обосновать в своей логике».
Для Гегеля «различные категории не суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим в наших умах и которые мы прилагаем к вещам одну за другой, подобно
тому как мы стали бы перебирать связку ключей, пробуя их один за другим на многих замках; он пытается доказать, что категории не суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы целого или стадии сложного процесса, который в своем единстве есть самый разум» (там же, с. 182).
Методологическая зависимость Штейнера от натурализма определяется еще
тем, что у него нет теософии в точном смысле слова,
как была она у Я. Бёме или Фр.
Сама постановка дерзкой задачи познать вселенную возможна лишь для
того, кто сам есть вселенная, кто в силах противостоять вселенной
как равный,
как способный включить ее в себя.
То как бы ниже,
то как бы выше себя пытался философствовать человек — в зависимости от
того,
какие частные свои состояния и силы он клал в основу философствования.
Хорошо говорит Лотце: «Из всех заблуждений человеческого духа самым чудным казалось мне всегда
то,
как дошел он до сомнения в своем собственном существе, которое он один непосредственно переживает, или
как попал он на мысль возвратить себе это существо в виде подарка со стороны
той внешней природы, которую мы знаем только из вторых рук, именно посредством нами же отринутого духа» [См. Лотце. Микрокосм.
Философия и есть внутреннее познание мира через человека, в
то время
как наука есть внешнее познание мира вне человека.
И если астрология не может возродиться в наивно-натуралистической форме,
как не может возродиться докоперниковский натуралистический антропоцентризм,
то супранатуралистическая истина астрологии, которая видит в космосе иные планы бытия, закрытая для астрономии, возродится, возрождается и никогда не умирала [Беспристрастную и добросовестную историю астрологии можно найти у Кизеветтера в
том томе его истории оккультизма, который называется «Die Geheimwissenschaften», с.
Подобно
тому как человек земной, Адам Небесный — внутренний, и все совершается внизу,
как и наверху» [См. там же, с. 173.
«Так адамический человек, которому предстояло стать апостолом или Христом, был рожден уже до
того,
как Христос в нем страдал; но сперва должен Христос в нем воскреснуть, а Иуда
как змеиная воля в смерти Христовой удавиться и умереть со своей злой волей — лишь тогда человек-Адам станет Христом (курсив мой).
Но значение Штейнера в
том, что он выявляет мистические учения о человеке
как микрокосме,
как центре вселенной, обладающем творческим призванием во вселенной, и ставит проблему антропософическую.
В
то время
как в официальной философии с Декарта торжествовало механическое понимание природы и не смогли философы, за редкими исключениями, победить призрак мертвого механизма природы, для мистической философии природа всегда оставалась живой, живым организмом.
Он сдержал все эти твари силою Своею, и по благоутробию и благости Своей не дал им тотчас устремиться против человека, и повелел, чтобы тварь оставалась в подчинении ему и, сделавшись тленною, служила тленному человеку, для которого создана, с
тем, чтоб, когда человек опять обновится и сделается духовным, нетленным и бессмертным, и вся тварь, подчиненная Богом человеку в работу ему, освободилась от сей работы, обновилась вместе с ним и сделалась нетленною и
как бы духовною» [См. «Слова преподобного Симеона Нового Богослова».
Человек, вместо
того чтобы дерзновенно определить себя
как свободного творца, подчинил себя падшему ангелу.
То, что солнце извне светит человеку, есть вечное напоминание о
том, что люди,
как и все вещи мира, сами по себе находятся в вечной
тьме, лишены внутреннего излучения света.
Померкнет солнце, и все существа и все предметы природного мира будут повергнуты в беспросветную
тьму, жизнь прекратится, так
как нельзя жить без света.
И магическое действие белых ночей, и необычную красоту их можно объяснить
тем, что в белые ночи не видно внешнего источника света (солнца, луны, лампы, свечи), что все предметы светятся
как бы изнутри, из себя.
Земля с живущим на ней человеком стала вращаться вокруг солнца, в
то время
как весь мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
О, конечно, человек не Бог, он Сын Божий не в
том единственном смысле, в
каком Сын Божий Христос, но человек причастен к тайнам природы Св.
В Абсолютном Человеке человеческая природа остается в высших, божественных сферах бытия, в
то время
как в падшем природном человеке она погружается в низшие сферы бытия, чтобы поднять падшего человека в высшие сферы.
И в
то же время христианская антропология признает абсолютное и царственное значение человека, так
как учит о вочеловечении Бога и обожествлении человека, о взаимопроникновении природы божественной и природы человеческой.
И лишь изредка прорывается в святоотеческом периоде христианства
то сознание царственности человека, которое звучит в словах св. Григория Нисского: «
Как в этой жизни художники дают вид орудию соответственно его потребности, так наилучший художник создал наше естество
как некий сосуд, пригодный для царственной деятельности, и по душевным преимуществам, и самому телесному виду устроив его таким,
каким нужно, чтобы царствовать.
А сверх
того соделаться образом Естества, всем владычествующего, — не иное что значит,
как при самом создании немедленно стать естеством царственным» [См. Творения иже во святых отца нашего Григория Нисского.
Симеона Нового Богослова: «Когда пришел Христос, с
того времени человек сделался уже
как бы светом, через соединение с оным, первым и невечерним светом Божиим, и не имеет более нужды ни в
каком писаном законе» [См. «Симеон Новый Богослов», выпуск первый, с. 29.].
А вот слова,
как бы открывающие в человеке всю полноту божественного и космического: «Кто покорит себя Богу,
тот близок к
тому, чтобы покорялось ему все.
«Люди для
того рождаются на свет, чтобы прославлять Бога, так
как они суть мыслящие и разумные существа.
В позитивизме исчезает
та правда гуманизма Возрождения, которая связана была с возрождением античности
как человеческой ценности.
То, что все называли творчеством,
как бы ни было оно ценно и велико,
то было лишь намеком на подлинное творчество, лишь знак, лишь подготовление.
Должно быть осознание
того,
как много в «культуре» от необходимости, а не от свободы, от приспособления, а не от творчества.
Подобно
тому как языческие кровавые жертвоприношения лишь предваряли подлинное мировое искупление через Голгофскую жертву Христа, но самого искупления не достигали, так и творческие усилия человека, создавшего ценности культуры, до сих пор лишь предваряли подлинную религиозную эпоху творчества, которое осуществит иное бытие.
И не верится при таком сознании в
какую бы
то ни было человеческую активность и
какое бы
то ни было совершенство на земле [В этом отношении очень характерна жизнь оптинского старца Амвросия.
По этому ветхому сознанию в здешнем мире удел человека лишь искупление греха, изживание греха, творчество же будет возможно лишь на
том свете, да и
то еще неизвестно, так
как «
тот свет» представляется статически, а не динамически.
Подобно
тому как падший человек не может жить без государственной полиции, не может он и мыслить без критической гносеологии.
Романтизм он определяет
как «реакцию жизни против мысли» (с. 20), в
то время
как классицизм был реакцией мысли на жизнь.
«Романтизм соподчиняет понятие интуиции, а в более общей форме он соподчиняет познание чувству и воле» (с. 7), в
то время
как классицизм соподчиняет волю и чувство разуму
как способности строить понятия.].
Если само познание есть не только послушание, но и творчество,
то как может теория познания, т. е. учение о познавательном творчестве, ограничивать или отрицать творчество человека?
Если божественная природа неспособна к творчеству,
то какая же природа может быть способна к творчеству?
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви,
как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.