Гносеология требует послушания научно опознанному бытию, а научно опознанное бытие есть для творческой природы человека темница, так
как никогда научное познание не познает этой творческой природы.
Неточные совпадения
И так
как подлинный пафос философии всегда был в героической войне творческого познания против всякой необходимости и всякого данного состояния бытия, так
как задачей философии всегда был трансцензус, переход за грани, то философия
никогда не была наукой и не могла быть научной.
Официальная рациональная философия, философия, признанная общеобязательной,
никогда не раскрывала подлинной антропологии — учения о человеке
как микрокосме.
И если астрология не может возродиться в наивно-натуралистической форме,
как не может возродиться докоперниковский натуралистический антропоцентризм, то супранатуралистическая истина астрологии, которая видит в космосе иные планы бытия, закрытая для астрономии, возродится, возрождается и
никогда не умирала [Беспристрастную и добросовестную историю астрологии можно найти у Кизеветтера в том томе его истории оккультизма, который называется «Die Geheimwissenschaften», с.
Бёме должен войти в нашу духовную жизнь
как вечный элемент, ибо
никогда еще гнозис человеческий не подымался до более сверхчеловеческих высот.
Ницше почуял,
как никто еще и
никогда на протяжении всей истории, творческое призвание человека, которого не сознавала ни антропология святоотеческая, ни антропология гуманистическая.
Гений-творец
никогда не отвечает требованиям «мира»,
никогда не исполняет заказов «мира», он не подходит ни к
каким «мирским» категориям.
«В мгновении гениальность увидит
как раз то, что
никогда не увидят люди, обладающие терпением, на протяжении столетий.
Во все времена чувствовалась жуткая связь пола с рождением и смертью, и потому уже пол
никогда не мог представляться людям
как специальная функция (функция важная, но все же менее важная, чем, напр., питание).
Половая жизнь человечества
никогда не вмещалась ни в
какие формы семьи, всегда переливалась через все границы.
Она хочет быть «ничем» [Там же, с. 55.]. «Когда Бог создал небо и землю и все творения, это так мало касалось Его отрешенности,
как если бы Он
никогда ничего не создавал…
Я скажу более того: когда Сын в Божестве захотел стать человеком, и стал, и терпел мучение, это так же мало коснулось неподвижной отрешенности Бога,
как если бы Он
никогда и не был человеком» [Там же, с. 58.].
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею,
как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
— Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так,
как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с того ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчего-то сделается. Краснел даже; особенно когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
Пошли порядки старые! // Последышу-то нашему, // Как на беду, приказаны // Прогулки. Что ни день, // Через деревню катится // Рессорная колясочка: // Вставай! картуз долой! // Бог весть с чего накинется, // Бранит, корит; с угрозою // Подступит — ты молчи! // Увидит в поле пахаря // И за его же полосу // Облает: и лентяи-то, // И лежебоки мы! // А полоса сработана, //
Как никогда на барина // Не работал мужик, // Да невдомек Последышу, // Что уж давно не барская, // А наша полоса!
Зато уже теперь, на этом четырехчасовом переезде, все прежде задержанные мысли вдруг столпились в ее голове, и она передумала всю свою жизнь,
как никогда прежде, и с самых разных сторон.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились
никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая
никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Я помню море пред грозою: //
Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою // С любовью лечь к ее ногам! //
Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет,
никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет,
никогда порыв страстей // Так не терзал души моей!
Пролетки были поданы, и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его так,
как еще
никогда ему не случалось изумляться.
Показался какой-то Сысой Пафнутьевич и Макдональд Карлович, о которых и не слышно было
никогда; в гостиных заторчал какой-то длинный, длинный, с простреленною рукою, такого высокого роста,
какого даже и не видано было.