Неточные совпадения
Эта антиномия дуализма и монизма у меня до конца сознательна, и я принимаю ее
как непреодолимую в сознании и неизбежную в религиозной
жизни.
Глубже, эзотеричнее переживание внутреннего расщепления в божественной
жизни, богооставленности и богопротивления
как жертвенного пути восхождения.
Эта научная философия так же претендует господствовать над
жизнью,
как претендовала философия схоластическая.
Если признать философию специальной наукой в ряду других наук (напр., наукой о принципах познания или о принципах сущего), то этим окончательно упраздняется философия
как самобытная сфера духовной
жизни.
Бёме должен войти в нашу духовную
жизнь как вечный элемент, ибо никогда еще гнозис человеческий не подымался до более сверхчеловеческих высот.
Померкнет солнце, и все существа и все предметы природного мира будут повергнуты в беспросветную тьму,
жизнь прекратится, так
как нельзя жить без света.
И лишь изредка прорывается в святоотеческом периоде христианства то сознание царственности человека, которое звучит в словах св. Григория Нисского: «
Как в этой
жизни художники дают вид орудию соответственно его потребности, так наилучший художник создал наше естество
как некий сосуд, пригодный для царственной деятельности, и по душевным преимуществам, и самому телесному виду устроив его таким,
каким нужно, чтобы царствовать.
Но благоустройство и благоденствие человека на земле, отворачивающееся от неискоренимого трагизма человеческой
жизни, есть отрицание человека
как существа, принадлежащего к двум мирам,
как сопричастника не только природного царства необходимости, но и сверхприродного царства свободы.
Во всех попытках,
как церковных, так и внецерковных, по-евангельски, новозаветно оправдать, осмыслить все в
жизни, обосновать все ценности
жизни чувствуется какая-то натяжка, какое-то насилие над Евангелием, какое-то произвольное внесение в Евангелие ценностей иного мира [Необходимость освободить абсолютность евангельского духа от относительных ценностей мира в последнее время прекрасно сознают М. М. Тареев в своих «Основах христианства» и кн. Е. Трубецкой в интересном труде «Миросозерцание Вл. С. Соловьева».
Как религиозно примирить творческие ценности
жизни с единоспасающей и абсолютной ценностью евангельской вести о спасении и искуплении через Христа — Спасителя и Искупителя?
Религия искупления неотделима от аскетизма и может принять
жизнь лишь
как послушание последствиям греха,
как несение тяготы.
Государство, брак, наука и пр. оправдывают святоотеческое сознание
как несение тяготы,
как священное послушание греховного человека [Результаты святоотеческого оправдания
жизни как послушания всегда и во всем в совершенстве выражены в конце XIX века еп.
Но концепция Булгакова очень показательна и интересна: в ней оригинально изобличается сходство православного и марксистского чувства мировой
жизни как тяготы и бремени и сознания всякого дела в мире
как послушания.].
И не верится при таком сознании в
какую бы то ни было человеческую активность и
какое бы то ни было совершенство на земле [В этом отношении очень характерна
жизнь оптинского старца Амвросия.
Творчество человека в Духе, в высшей духовной
жизни, так же уготовляет второе пришествие Христа,
как земля-Богоматерь уготовила первое Его пришествие.
В творческом акте
как объективации умирает
жизнь, приносится в жертву бытие.
Романтизм он определяет
как «реакцию
жизни против мысли» (с. 20), в то время
как классицизм был реакцией мысли на
жизнь.
Классицизм и романтизм я здесь беру не
как эстетические, литературные категории, а гораздо шире,
как мировые, метафизические категории, распространяемые на все сферы творчества, и на познание, и на нравственную
жизнь, и на все.
Познание имманентно бытию, идеи живут внутри природы
как ее творческие силы, познание истины есть
жизнь в истине.
Лишь ветхозаветное сознание могло понять мировую
жизнь как возврат,
как победу над грехом, т. е. бесприбыльно.
Но ложна даже самая мысль — твари творить новую
жизнь,
как будто это нужно и возможно,
как будто Источник
Жизни оставил хотя что-нибудь, достойное бытия, Им неорошенным» (с. 144).
[ «Это значит, что и здесь наш интеллект упускает из виду существенную сторону
жизни,
как будто он не создан для того, чтобы мыслить такой объект».]
Эзотерично, глубинно переживание богооставленности и богопротивления
как внутреннего пути расщепления и раздвоения в божественной
жизни.
Индивидуализм этот вступает в конфликт с самой идеей церкви
как универсального организма, обладающего сверхличной
жизнью.
Каждый из нас плохой христианин, не научившийся еще
как следует крестить лоб, не стяжавший себе почти никаких даров, универсально живет уже в иной религиозной эпохе, чем величайшие святые былой эпохи, и потому не может просто начинать с начала христианскую
жизнь.
Даже те гении,
жизнь которых сложилась внешне счастливо,
как, напр., Гёте и Л. Толстой, внутренно были близки к самоубийству и не знали безопасного устроения.
Мистическое учение Бёме о человеке
как андрогине делает понятным, почему Иисус Христос, абсолютный и совершенный человек, не знал женщины и, по-видимости, не осуществил в своей
жизни тайны брака.
Но
как это применить к связи полов, к
жизни пола, к мистическому воссоединению мужского и женского, осталось неясным и нераскрытым.
[У св. Мефодия остается обычная для христианского сознания двойственность ветхозаветного оправдания деторождения и половой
жизни и новозаветной хвалы девства
как состояния, превышающего всякую половую
жизнь.]
Христианство благословляло деторождение лишь
как искупление греха, лишь
как единственное оправдание мистической противоестественности и ненормальности рождающей сексуальной
жизни.
Души
как бы просятся в мировую
жизнь.
Нет феномена в
жизни человечества, который бы так удачно объяснялся экономическим материализмом,
как семья.
Половая
жизнь человечества никогда не вмещалась ни в
какие формы семьи, всегда переливалась через все границы.
В андрогинизме разгадка той тайны, что в Абсолютном Человеке — Христе не было видимой нам
жизни пола, так
как в лике Его не было распадения, рождающего нашу земную
жизнь пола.
Как удивителен эпилог всей творческой
жизни Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся»!
Но и Микеланджело,
как и всему Возрождению, не удалось «в земной воззрительной форме искусства замкнуть, завершить
жизнь самое в себе» (с. 165).
Описания его религиозных прозрений в тюрьме — изумительны, покорность воле Божьей этого авантюриста и скандалера, убивавшего людей направо и налево, потрясает [Бенвенуто Челлини описывает,
как в замке св. Ангела ему «явился Христос, распятый на кресте, столь же сияющий золотом,
как и самое солнце» («
Жизнь Бенвенуто Челлини, им самим рассказанная», изд. Ледерле, т. 1, с. 327).
Он напоминал о великой цели искусства, боролся с вырождением, но был выразителем лишь одного крайнего начала, которое так же не могло господствовать в
жизни,
как и языческое Возрождение.
Люди эти не шли ни на
какие компромиссы с буржуазным духом, любили лишь мечту свою и ей жертвенно отдавали всю свою
жизнь.
Гётевское искусство,
как и все гётевское чувство
жизни, для нас навеки потерянный рай.
Как ни выродился эстетизм, породив новую пошлость и новое уродство буржуазного модернизма, он что-то коренным образом изменил в чувстве
жизни, отрезал всякий возврат к прежним приспособлениям к уродству
жизни.
Теургия — искусство, творящее иной мир, иное бытие, иную
жизнь, красоту
как сущее.
Христианскую святоотеческую мораль
как единственную оценку всей полноты
жизни ныне труднее принять, чем христианские догматы и таинства.
В
жизни моральной,
как и в
жизни познавательной, художественной, половой, новый человек жаждет творить новую
жизнь, а не только нести послушание последствиям греха, не только приспособляться к условиям этого мира.
Мораль
как дифференцированная сфера культурной
жизни перестает вдохновлять, мертвеет и вырождается.
Христианство принимало мир таким, каков он есть, оправдывало строй
жизни как неизбежное и справедливое последствие греха.
Чтобы бороться воинственно со злом и неправдой, чтобы революционизировать
жизнь, создавать
жизнь новую, для этого нужно признать самостоятельный источник зла и порабощения в мире [В христианстве было разработано учение о грехе, его последствиях и избавлении от него, но совсем не было раскрыто учение о зле
как начале самобытном.
Между тем
как всякое государство, всякое право, всякое хозяйство есть благоустроение мира сего и предполагает признание буржуазных ценностей в
жизни.
Ныне мир переходит к высшей духовной
жизни, и осознает человек окончательно, что церковь не может иметь физической плоти, а может иметь лишь плоть духовную [Та концепция церкви, которая была у Хомякова, церкви
как органической соборной
жизни в свободе и любви, не имеющей никаких внешних признаков и критериев, в сущности, должна отрицать физическую плоть церкви, историческую материю православия.
Задача
жизни как бы сводится к усвоению древней мудрости.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник
жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.