Неточные совпадения
И дальше
еще характернее: «Философия примет форму и язык истинной науки и признает за несовершенность
то, что было в ней столько раз превозносимо до небес и служило даже предметом подражания, а именно: глубокомыслие.
То, что есть, что дано и навязано интеллекту,
то совсем
еще не есть истина и
то не обязательно, ибо, быть может, это есть, это дано и навязано лишь по рабской угнетенности духа и исчезнет как мираж по его освобождении.
Все это
еще раз приводит к острому сознанию
того, что философское познание предполагает высшую степень духовного общения и тогда лишь убедительно, тогда лишь непроизвольно.
Да и
тот революционный крах, который пережила физика за последние десять лет, не оставляет камня на камне от старого математического естествознания, все
еще пленяющего неокантианцев.].
Можно
еще говорить о научной магии, как
того хочет Дю-Прель, но никак не о научной теософии.
Экономический материализм свидетельствует о
том, что религиозно не наступила
еще эпоха творчества.
Та высшая, творческая полнота бытия, плерома, которая по видимости недостижима в моменте зачинающегося искупления, когда Бог все
еще трансцендентен человеку, достижима в другом моменте религиозной жизни, по
ту сторону искупления, когда Бог уже имманентен человеку.
Не сокрыт ли другой аспект Христа от
того, кто все
еще в искуплении и кто не совершил подвига раскрытия своей творческой природы?
По этому ветхому сознанию в здешнем мире удел человека лишь искупление греха, изживание греха, творчество же будет возможно лишь на
том свете, да и
то еще неизвестно, так как «
тот свет» представляется статически, а не динамически.
Для христианского сознания
еще неведомо было творческое откровение о
том, что задача человека и мира создать небывалое, дополнить и обогатить Божье творение.
Но
то не было
еще окончательной утратой свободы.
Одиночество не есть отчужденность от космоса — оно может быть лишь симптомом
того, что личность переросла данные состояния других и ее универсальное содержание не признается
еще другими.
И неполнота христианского новозаветного откровения совсем не в
том, что христианство не оправдывает «мира», а в
том, что оно не оправдывает творчества или, вернее, не есть
еще откровение творчества.
В христианстве не было
еще откровения творческой тайны космоса, но было слишком много «мира» и
того, что от «мира».
Рождающаяся в творческом акте красота есть уже переход из «мира сего» в космос, в иное бытие, и в ней не может быть
тьмы, которая была
еще в грешной природе творившего.
«Если преуспел он в посте, во бдении, в псалмопении, во всяком подвиге и во всякой добродетели, но на жертвеннике сердца его не совершено
еще благодатию таинственной действие Духа, при полном ощущении и духовном упокоении:
то все таковое чинопоследование подвижничества несовершенно и почти бесполезно; потому что человек не имеет духовного радования, таинственно производимого в сердце» (с. 438).] и мистики говорят, что покаяние должно быть плодоносно, что покаяние не должно доводить до духовного отчаяния, ибо отчаяние — самый большой грех.
Старохристианское сознание, боязливо закрывающее глаза на религиозный возраст человека, обязывающий к дерзновению творчества, обречено на изнывание от
того, что нет ныне
той святости, какая была в прежнем, молодом
еще христианстве.
И ныне
еще, после
того как человек уже стал мужчиной и женщиной,
та же София, лишь только он к ней внутренно обратится, делает и мужчину и женщину хотя бы внутренно причастными андрогинной и ангельской природе» [Там же, с. 191–192.].
А новый, вечный пол не раскрывается нам
еще в
том аспекте Абсолютного Человека, в котором он является нам как Искупитель, — в аспекте голгофской жертвы.
Последняя решающая трагедия как жизни Микеланджело, так и его образов, раскрывается в
том, что человечество
еще не обрело третьего царства» (с. 165).
Человек бессилен
еще был осуществить
то, к чему разными путями шли Франциск и Данте, о чем пророчествовал Иохим из Флориды.
Трудность проблемы символизма в
том, что, с одной стороны, всякое искусство символично, с другой стороны, есть новое символическое искусство, которое знаменует нарождение новой души и небывшей
еще формы творчества.
Новозаветное христианство оправдывает государство, право, хозяйство не как откровение нового общения в Духе, а как послушание последствиям греха, т. е. оправдывает ветхую общественность ветхозаветно,
тем, что закон нужен
еще и все
еще должен изобличать грех.
То, что индивидуально совершилось у святых,
то не совершилось
еще общественно, коллективно, исторически.
«Если ты
еще любишь Бога как духа, как Лицо, как нечто имеющее образ,
то отринь все это…
Существует двоякая трагедия творчества, двусторонне раскрывающая
ту истину, что в мире не было
еще религиозной эпохи творчества.
Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и
еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей //
Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.