[ «Талант и гениальность, — говорит Гелло, — которые отличаются
друг от друга со всех точек зрения, особенно существенно различны в том, что талант — это специализация, гениальность же — всеохватывающее совершенство».
Неточные совпадения
У Достоевского есть потрясающие слова о том, что если бы на одной стороне была истина, а на
другой Христос, то лучше отказаться
от истины и пойти за Христом, т. е. пожертвовать мертвой истиной пассивного интеллекта во имя живой истины целостного духа.
«Я не нуждаюсь ни в ваших приемах и способах, ни в ваших формулах, ибо не
от вас научился я этому: у меня есть
другой учитель — и учитель этот вся Природа.
И да родится когда-либо человек
от другого в том порядке, в котором Адам через девственность свою стал человеком и образом Божьим: ибо то, что
от вечности, само рождает в порядке вечности; существо его должно всецело выходить из вечного, иначе ничто не сохранится в вечности» [См. там же, т. IV. «Die triplici vita hominis», с. 261.].
Абсолютная христологическая истина одной своей стороной обращена к искуплению греха и спасению
от зла,
другой же своей стороной обращена к положительному, творческому призванию человека, открывает христологию человека.
Не сокрыт ли
другой аспект Христа
от того, кто все еще в искуплении и кто не совершил подвига раскрытия своей творческой природы?
Одиночество не есть отчужденность
от космоса — оно может быть лишь симптомом того, что личность переросла данные состояния
других и ее универсальное содержание не признается еще
другими.
Началом рождения людей служит ввержение семени в недра женской утробы, чтобы кость
от костей и плоть
от плоти, быв восприняты невидимою силою, снова были образованы в
другого человека тем же художником…
На это, быть может, указывает и сонное исступление, наведенное на первозданного, предызображая услаждение мужа при сообщении, когда он в жажде деторождения приходит в исступление, расслабляясь снотворными удовольствиями деторождения, чтобы нечто, отторгшееся
от костей и плоти его, снова образовалось, как я сказала, в
другого человека.
Семья не предохраняет
от этой развратности сексуального акта,
от этой поверхностности, внешности касания одного существа к
другому,
от этого бессилия внутреннего проникновения одного существа в
другое, бессилия слить все клетки мужа и жены.
Эстетизм хотел быть всем, быть
другой жизнью, он переливался за границы искусства, он жаждал претворения бытия в искусство, отрешения
от бытия, жертвы жизнью этого мира во имя красоты.
Враги! Давно ли
друг от друга // Их жажда крови отвела? // Давно ль они часы досуга, // Трапезу, мысли и дела // Делили дружно? Ныне злобно, // Врагам наследственным подобно, // Как в страшном, непонятном сне, // Они друг другу в тишине // Готовят гибель хладнокровно… // Не засмеяться ль им, пока // Не обагрилась их рука, // Не разойтиться ль полюбовно?.. // Но дико светская вражда // Боится ложного стыда.
Как все тихо, все сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих этот уголок! Они лежали недалеко
друг от друга и были как будто случайно брошены гигантской рукой и рассыпались в разные стороны, да так с тех пор и остались.
Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне многое. Я понял упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал. Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и старался отвлечь нас
друг от друга. Слова, подавшие повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать дерзкого злоязычника сделалось во мне еще сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился //
От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Театр уж полон; ложи блещут; // Партер и кресла, всё кипит; // В райке нетерпеливо плещут, // И, взвившись, занавес шумит. // Блистательна, полувоздушна, // Смычку волшебному послушна, // Толпою нимф окружена, // Стоит Истомина; она, // Одной ногой касаясь пола, //
Другою медленно кружит, // И вдруг прыжок, и вдруг летит, // Летит, как пух
от уст Эола; // То стан совьет, то разовьет, // И быстрой ножкой ножку бьет.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив
от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра до рассвета, // Взвести
друг на
друга курок // И метить в ляжку иль в висок.