Неточные совпадения
Наука по существу своему и по
цели своей всегда познает мир
в аспекте необходимости, и категория необходимости — основная категория научного мышления как ориентирующего приспособления к данному состоянию бытия.
Без этой деятельности мировой процесс совсем нельзя было бы мыслить как замкнутое
в себе
целое.
Для Гегеля «различные категории не суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим
в наших умах и которые мы прилагаем к вещам одну за другой, подобно тому как мы стали бы перебирать связку ключей, пробуя их один за другим на многих замках; он пытается доказать, что категории не суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы
целого или стадии сложного процесса, который
в своем единстве есть самый разум» (там же, с. 182).
Цель философии — не создание системы, а творческий познавательный акт
в мире.
Человек не дробная часть вселенной, не осколок ее, а
целая малая вселенная, включающая
в себя все качества вселенной большой, отпечатлевающаяся на ней и на себе ее отпечатлевающая.
Истина о человеке не была полностью раскрыта
в христианской церкви, которая для
целей искупления охраняла ветхобиблейскую антропологию.
Бог, творец мира и всего, что он
в себе заключает, управляет всем этим
целым и подчиняет его управлению человека.
В каждой отдельной способности человека —
целый мир
в зародыше, который и выявляется от времени до времени при дисгармоническом раздражении» [См. там же, с. 303.]. «Поскольку человек по своей двойственной природе есть зеркало самой Истины
в том смысле, что законы всего духовного и всего чувственного коренятся
в его собственных законах, постольку человек божественной природы» [См. там же, с. 304.]. «Истинно благая воля
в человеке есть Христос
в нем» [См. там же, с. 352.].
Человек обожествляется, но лишь путем умолкания всего человеческого, исчезновения человека и появления на его место Божества [И.
В. Попов говорит о св. Макарии Египетском: «Перестать быть человеком и теперь же стать Богом, хотя бы и на краткие моменты божественного наития, — вот что было
целью всех стремлений и помышлений его души».
Человек как необходимая часть природного мира захотел свободы и самостоятельности, субъективно и произвольно поставил себя
целью в природе.
Поэтому гуманизм может обоготворить лишь природного человека, лишь человека как эмпирический факт, как каплю
в природном море, себя субъективно поставившей
целью.
«
В человеке важно то, что он мост, а не
цель:
в человеке можно любить только то, что он переход и уничтожение» (там же).
Цель — вечный покой
в Боге, а не вечное творчество.
Искупление греха, спасение от зла само по себе отрицательно, и конечные
цели бытия лежат дальше,
в положительной, творческой задаче.
Новозаветная, евангельская истина есть лишь часть христологической истины, обращенная к искуплению и спасению, —
в ней нельзя искать прямого оправдания творческих
целей человека.
Обычный христианский ответ, что
цель человека — жизнь
в Боге, не может удовлетворить, он слишком общий и формальный.
Творческий акт оказывается изъятым из первичного бытия и переносится во вторичную сферу сознания,
в бытие уже рационализированное и опосредственное,
в дух рассеченный и препарированный для специальных
целей.
Творческий акт человека не достигает своих
целей в объективированных ценностях дифференцированной культуры.
Цель творческого порыва — достижение иной жизни, иного мира, восхождение
в бытии.
Положительная, творческая
цель и содержание свободы и не могли быть еще сознаны на этой стадии творения, творения семидневного, так как
в творении не было еще откровения Абсолютного Человека — Сына Божьего, откровения восьмого дня.
Ни один мистик не видел
в аскетике содержания и
цели религиозной жизни, ибо содержание и
цель есть уже мир иной, стяжание божественной жизни.
И вот я спрашиваю: для судьбы России, для судьбы мира, для
целей Промысла Божьего лучше ли было бы, если бы
в России
в начале XIX века жили не великий святой Серафим и великий гений Пушкин, а два Серафима, два святых — святой Серафим
в губернии Тамбовской и святой Александр
в губернии Псковской?
Лучше было бы для божественных
целей, чтобы
в России жили два святых, а не один святой и один гений-поэт.
Цель брачной любви Баадер видит
в восстановлении утерянной первоначальной природы человека, природы андрогинной.
Соединение полов по мистическому своему смыслу должно быть проникновением каждой клетки одного существа
в каждую клетку другого, слиянием
целой плоти с
целой плотью,
целого духа с
целым духом.
Прежде всего, совсем нельзя верить тому, что сексуальный акт когда-либо и кем-либо
в мире совершался для добродетельных
целей деторождения, он всегда совершался стихийно, по страсти, для призрачного самоудовлетворения [Это научно изобличает Фрейд.
Род торжествует
в сексуальном акте не потому, что добродетель родовая присутствует у кого-либо как
цель, а потому, что он бессознательно господствует над человеком и смеется над его индивидуальными
целями.
Разврат всюду имеет место, где
целью не является соединение любящих, проникновение через любовь
в тайну лица.
Он напоминал о великой
цели искусства, боролся с вырождением, но был выразителем лишь одного крайнего начала, которое так же не могло господствовать
в жизни, как и языческое Возрождение.
Ценно сближение красоты с свободой
в книге К. Эрберга «
Цель творчества».
И
цель последняя — не красота как культурная ценность, а красота как сущее, т. е. претворение хаотического уродства мира
в красоту космоса.
И если иллюзорна
цель превращения жизни
в искусство, то
цель претворения жизни этого мира
в бытийственную красоту,
в красоту сущего, космоса — мистически реальна.
Духовная работа смирения и послушания — лишь моменты пути,
цель же —
в творчестве новой жизни.
В ней нет ничего органического, нет содержания, нет связи с мировыми
целями.
Буржуазный мир буржуазного мира — не космичен, это плохая бесконечность вражды, введенной
в нормы и границы из
целей корыстных и слишком человеческих.
Поэтому теософия выработала
целый ряд тактических приемов обращения с современным человеком и сама превращается
в тактический прием.
И неизвестно, что устоит
в этом распластовании и распылении человека и мира, есть ли устойчивая субстанция — я, есть ли человек, которого не
в силах снести порыв стихийного мирового вихря, который пребудет и после гибели
целых миров.
Он был как будто один
в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.