Наоборот, я любил их, считал
хорошими людьми, но относился к ним скорее как отец к детям, заботился о них, боялся, чтобы они не заболели, и мысль об их смерти переживал очень мучительно.
Он говорит о себе некрасивые, дурные вещи, в этом за ним последовал Жид, но он все-таки считает себя по природе добрым,
хорошим человеком, как и вообще человека, и упоен собой.
Неточные совпадения
Директор кадетского корпуса генерал А. был
человек хороший и ко мне он относился хорошо.
Я не думал, что я
лучше других
людей, вкорененных в мир, иногда думал, что я хуже их.
Были среди ссыльных
хорошие, симпатичные
люди, все были
людьми, верующими в свою идею.
В антропософии, которую я знал
лучше и по книгам и по
людям, я не находил
человека,
человек растворялся в космических планах, как в теософии я не находил Бога, Бог также растворялся в космических планах.
Священник этот был прекрасный
человек (в старой России было немало
хороших священников, хотя почти не было
хороших епископов), но он весь был проникнут старыми церковно-государственными принципами.
Моя человечность
лучше всего выразилась в книге «О назначении
человека».
В это необыкновенное время были
хорошие отношения между
людьми, чего совсем не было в эмиграции.
Совершенно другие свойства я вижу у французов, которых знал
лучше других западных
людей.
Я написал: «Философию свободного духа» (по-французски
лучше названа: «Esprit et liberté»), «О назначении
человека.
Из книг другого типа: «Судьба
человека в современном мире», которая гораздо
лучше формулирует мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX века, и «Русская идея».
Люди узнаются
лучше всего в испытаниях, в катастрофах, опасностях, это стало истиной банальной.
Об умерших близких
людях обыкновенно с трудом припоминают плохое, которое, может быть, и было в жизни, припоминают лишь
хорошее.
И если мы творчески активно вспоминаем о покойнике лишь
хорошее, то потому, что этим участвуем в преображении
человека, активно помогаем этому преображению.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович
хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже
хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
— Как ты иногда резко отзываешься о людях, Андрей, так Бог тебя знает. А ведь это
хороший человек: только что не в голландских рубашках ходит…
Неточные совпадения
Вероятно, он был
человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за
хорошее обращение.
— Знай господин сам хотя сколько-нибудь толку в хозяйстве да умей различать
людей — у него будет всегда
хороший управитель».
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с
хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный
человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
Он объявил, что главное дело — в
хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором говорят: «Писала сорока лапой, а не
человек».
— Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя начинать с канцелярского писца. Вы позабыли, что у меня семейство. Мне сорок, у меня уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на
хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я
человек хоть и дрянной, и картежник, и все что хотите, но взятков брать я не стану. Мне не ужиться с Красноносовым да Самосвистовым.