Неточные совпадения
У меня есть брезгливость и к самому
себе.
Когда мне кто-нибудь говорил, что воздержание от мясной пищи дается трудной борьбой, то мне это было мало понятно, потому что
у меня всегда было отвращение к мясной пище, и я должен был
себя пересиливать, чтобы есть мясо.
У меня была даже потребность привести
себя во внешнее соответствие со средними людьми.
У меня были не только внешние припадки гнева, но я иногда горел от гнева, оставаясь один в комнате и в воображении представляя
себе врага.
Я, в сущности, всегда мог понять Канта или Гегеля, лишь раскрыв в самом
себе тот же мир мысли, что и
у Канта или Гегеля.
Если бы я постоянно не реализовывал
себя в писании, то, вероятно,
у меня произошел бы разрыв кровеносных сосудов.
Метафизическое же развитие германского идеализма после Канта
у Фихте, Шеллинга, Гегеля при всем обнаружившемся тут гении шло в ложном направлении, в направлении монизма, устранении вещи в
себе, окончательной замене трансцендентности Божества становящимся в мировом процессе Божеством, эволюцией, утере свободы, в необходимости торжествующего мирового Логоса.
У меня осталось впечатление, что Луначарский чувствовал
себя обиженным этими спорами.
Он
себя чувствовал хорошо, когда
у него за ужином сидело несколько священников, когда на столе была огромная традиционная рыба.
Я сам
себя чувствовал в этой изоляции, хотя
у меня никогда не исчезал вполне социальный инстинкт и сохранились социал-демократические связи.
Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная и творческая, сам говорил про
себя, что
у него нет личности, нет «я».
Я острее, чем когда-либо, почувствовал страшный соблазн: отсутствие благодатного просветления
у людей, почитающих
себя ортодоксально верующими, постоянно посещающих церковные службы, молящихся, часто причащающихся.
У меня было впечатление, что все эти люди, представлявшие разные революционные и оппозиционные течения, чувствовали
себя во власти стихийных, фатальных сил, которыми они не могут управлять и направлять согласно своему сознанию.
После того, как я почувствовал, что ослабляется интенсивность наших интерконфессиональных собраний с католиками и протестантами, я взял на
себя инициативу другого рода собраний,
у нас на дому.
Немцам гораздо менее свойственна уверенность в
себе,
у них нет ксенофобии, они не считают свои национальные начала универсальными и годными для всех, но национализм их агрессивный и завоевательный, проникнутый волей к господству.
В.И. постоянно
у нас бывал, был другом дома, объяснялся мне в любви, целовал в плечо, называл
себя моим последователем.
У меня всегда была большая чуткость ко всем направлениям и системам мысли, особенно к тоталитарным, способность вживаться в них. Я с большой чуткостью мог вжиться в толстовство, буддизм, кантианство, марксизм, ницшеанство, штейнерианство, томизм, германскую мистику, религиозную ортодоксию, экзистенциальную философию, но я ни с чем не мог слиться и оставался самим
собой.
Но это применимо лишь к тому эсхатологическому сознанию, которое нашло
себе выражение или в аскетическом монашестве, или в «Повести об антихристе» Вл. Соловьева, и
у К. Леонтьева.
С этой основной для меня темой связано полное отсутствие
у меня всякого иерархического чувства, всякой способности почитать какой-либо иерархический чин или ощущать
себя иерархическим чином.
Иногда я с горечью говорю
себе, что
у меня есть брезгливость вообще к жизни и миру.
Но когда я представляю
себе возможность более радостных и счастливых мгновений, я вдруг вспоминаю, что Лидии уже нет, вспоминаю многое другое, и
у меня все падает.
Я не мог бы
себе представить, чтобы
у меня не было замысла новой книги.
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер. Месяца четыре, как они не видались. Разумихин сидел
у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.
Неточные совпадения
Архивны юноши толпою // На Таню чопорно глядят // И про нее между
собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись
у дверей, // Элегию готовит ей. //
У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за
собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка
у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к
себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор
у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал
себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы
у него были щекотливые, как
у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он был очень взволнован и уже начинал было подозревать, не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил
себя в подозрении. Готовность присягнуть была явным доказательством, что Чичиков <невинен>. Не знаем мы, точно ли достало бы духу
у Павла Ивановича присягнуть на святом, но сказать это достало духа.