Неточные совпадения
Единственное оправдание, что
тема вновь будет возникать в
другой связи
и другой обстановке.
Толстого, с Иваном Карамазовым, Версиловым, Ставрогиным, князем Андреем
и дальше с
тем типом, который Достоевский назвал «скитальцем земли русской», с Чацким, Евгением Онегиным, Печориным
и другими.
Но
и в
том и в
другом случае сомнение в существовании Бога имеет прежде всего эмоциональную природу.
Мы, конечно, принадлежим к разным душевным типам, но многое объясняется тут
и агрессивным характером
той или
другой стороны.
У Мережковского, как
и у многих
других русских
того времени, ницшеанство связывалось с половым оргиазмом.
Я, очевидно, был «мистическим анархистом» в
другом смысле,
и тип мистического анархиста
того времени мне был чужд, Я
и сейчас мистический анархист в
том смысле, что Бог для меня есть прежде всего свобода
и Освободитель от плена мира, Царство Божье есть царство свободы
и безвластия.
И молодые девушки влюблялись в
тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности к оккультным обществам, как в
другие годы
и в
другой обстановке влюблялись в
тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности к центральному революционному комитету.
То же он делал
и с
другими своими
друзьями, с Мережковскими, с Э. Метнером, с Г.А. Рачинским, с В. Ивановым.
И я считаю своей слабостью, что я не исключительно посвятил себя этой
теме и периодически отвлекался
и другими темами, менее для меня характерными.
У русских писателей, переходивших за границы искусства, у Гоголя, у Л. Толстого, у Достоевского
и многих
других остро ставилась эта
тема.
Между
тем как французы не ходят просто
и легко
друг к
другу, делают изредка бессмысленные réceptions [Прием, встреча (фр.).], на которых все стоят
и разговаривают о последней книге или политических событиях дня.
Когда у французов бывает человек, которого они называют cher ami [Дорогой
друг (фр.).],
и он уходит,
то ему говорят «à bientôt, cher ami» [До скорой встречи, дорогой
друг (фр.).], надеясь, что он придет не раньше чем через год.
После
того, как я почувствовал, что ослабляется интенсивность наших интерконфессиональных собраний с католиками
и протестантами, я взял на себя инициативу
другого рода собраний, у нас на дому.
Может быть, это отчасти объясняется
тем, что я человек
другого мира, не католик
и не француз.
Он был философ
и вместе с
тем драматург, но философия его была совершенно
другого типа, чем у Маритена, он представитель экзистенциальной философии во Франции.
Но, с
другой стороны,
и в них, в интимном общении с
теми, которые были мне во многом близки, я чувствовал все
то же одиночество, все
ту же невозможность сказать людям самое главное так, чтобы они восприняли.
Когда молодой француз говорил о пережитом им кризисе,
то обыкновенно это означало, что он перешел от одних писателей к
другим, например, от Пруста
и Жида к Барресу
и Клоделю.
Из приобретенных на Западе
друзей должен вспомнить об очаровательном Либе, швейцарском теологе
и вместе с
тем социалисте.
Горький опыт убедил меня, что люди вообще плохо понимают
друг друга и плохо вслушиваются в
то, что говорят
друг другу.
Парадокс моего существования в
том, что, будучи асоциален
и антисоциален в одном смысле, в
другом смысле я был очень социален, так как стремился к социальной правде
и справедливости, к социальному освобождению, к братской общности людей.
Я не думал о
том, что исход может быть смертельный,
и не испытывал страха, как об этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая за мной сестра милосердия Т.С. Ламперт, наш
друг.
Когда мы громко читали по вечерам,
то Мури любил быть с нами, он всегда являлся, хотя бы спал в
другой комнате,
и прыгал ко мне на колени.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»