Неточные совпадения
Марсель Пруст, посвятивший все свое творчество проблеме времени,
говорит в завершительной своей книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«Я никогда не достигал в реальности
того, что было в глубине меня» (фр.).].
То, о чем
говорит Пруст, было опытом всей моей жизни.
Когда меня арестовали и делали обыск,
то жандармы ходили на цыпочках и
говорили шепотом, чтобы не разбудить отца.
Когда мне кто-нибудь
говорил, что воздержание от мясной пищи дается трудной борьбой,
то мне это было мало понятно, потому что у меня всегда было отвращение к мясной пище, и я должен был себя пересиливать, чтобы есть мясо.
То, о чем я
говорю, не легко сделать понятным.
«Несчастье человека, —
говорит Карлейль в Sartor resartus [«Трудолюбивый крестьянин» (лат.).], — происходит от его величия; от
того, что в нем есть Бесконечное, от
того, что ему не удается окончательно похоронить себя в конечном».
Для меня характерно, что у меня не было
того, что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня может быть восстание против низких и ложных идей о Боге во имя идеи более свободной и высокой. Я объясню это, когда буду
говорить о Боге.
«Первые»,
то есть достигшие духовной высоты (я не
говорю об элементарном случае «первых» в знатности, богатстве и власти), делаются «последними».
Когда мне рассказывали о любви, носящей нелегальный характер,
то я всегда
говорил, что это никого не касается, ни меня, ни
того, кто рассказывает, особенно его не касается.
Но у меня не было
того, что называют культом вечной женственности и о чем любили
говорить в начале XX века, ссылаясь на культ Прекрасной Дамы, на Данте, на Гёте.
Я себе
говорил, что
того, кто сознал свое предназначение, «вопрос куда идти не устрашит, не остановит».
Вряд ли Плеханов, по недостатку философской культуры, вполне понял
то, что я
говорил.
Аристотель
говорит в своей, во многих отношениях замечательной, «Политике»: «Человек есть естественно животное политическое, предназначенное к жизни в обществе, и
тот, кто по своей природе не является частью какого-либо государства, есть существо деградированное или превосходящее человека».
Я до такой степени терроризовал мою мать
тем, чтобы она никогда не употребляла слова жид, что она даже не решалась
говорить еврей и
говорила «израелит».
То, что я
говорю, связано с революционной аскезой русской интеллигенции, которая не есть обыкновенная аскеза, а аскеза выносливости в отношении к преследованиям.
Вячеслав Иванов
говорил, что для дионисизма важно не «что», а «как», важно переживание экстатического подъема, независимо от
того, к каким реальностям это относится.
Но в действительности я отсутствовал из всего
того, о чем рассудительно
говорил.
Я еще буду
говорить о
том, что учение о Промысле требует радикальной переработки.
Я
говорил уже, что у меня не было резкого обращения, перехода от совершенной
тьмы к совершенному свету.
Но это не
то, что о нем
говорили и чего искали.
Молодые люди, во всем склонные видеть явления оккультного характера,
говорили то, что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами,
то, что она покончила с собой, потому что была осуждена Штейнером за плохое исполнение его поручений.
Мне
говорили, что были и бессмертники-сатанисты, это
те, которые верили лишь в собственную бессмертность, всех же остальных людей считали обреченными на смерть.
Наблюдая над творческим процессом в самом себе, я иногда поражался несходством с
тем, что мне
говорили о себе другие люди.
Я
говорил уже, что весь план моей книги «О назначении человека», которая, может быть, самая систематическая из моих книг, мне вдруг пришел в голову, когда я сидел в балете Дягилева, не имевшего никакой связи с
темой книги.
В
тот же момент я почувствовал большое вдохновение и я
говорил лучше, чем когда-либо в жизни.
То, что я
говорил, носило идеологический характер.
Когда у французов бывает человек, которого они называют cher ami [Дорогой друг (фр.).], и он уходит,
то ему
говорят «à bientôt, cher ami» [До скорой встречи, дорогой друг (фр.).], надеясь, что он придет не раньше чем через год.
Терминология условна, но Фробениус
говорит о
той же
теме, что и я.
Очень походит многое из
того, что он
говорит о способах усвоения немцами западного рационализма, западной техники и индустриализации, на
то, что я не раз писал о способах усвоения всего этого русским народом.
Когда молодой француз
говорил о пережитом им кризисе,
то обыкновенно это означало, что он перешел от одних писателей к другим, например, от Пруста и Жида к Барресу и Клоделю.
Жиду, который в
то время начал пленяться коммунизмом, моя статья очень понравилась, он
говорит об этом в своем Journal.
Должен повторить
то, что я не раз уже
говорил.
Горький опыт убедил меня, что люди вообще плохо понимают друг друга и плохо вслушиваются в
то, что
говорят друг другу.
Но возрастание эсхатологического чувства и сознания
говорит о
том, что серединное человеческое царство, царство культуры по преимуществу, начинает разлагаться и кончается.
Ницше
говорит в «По
ту сторону добра и зла»: «Что мы можем описать?
Сент-Бёв
говорит по поводу мемуаров Шатобриана: «Il a substitué plus ou moins les sentiments qu’il se donnait dans le moment où il écrivait, à seux qu’il avait réellement aux moments qu’il raconte» [«Он подменяет в какой-то степени чувства, которые действительно испытывает в
те моменты, о которых рассказывает, чувствами, которые появляются у него в
тот момент, когда он пишет» (фр.).].
Это открытие очень преувеличили и признали почти законом, что в своей мысли и своем творчестве человек всегда скрывает себя и что нужно думать о нем обратное
тому, что он сам о себе
говорит.
Вместе с
тем это
говорит о преобладании воображения над сердцем.
Макс Штирнер был прав, когда
говорил, что весь мир есть «собственность» «единственного»,
то есть меня.
Я совсем не
говорю в своей книге о самых глубоких общениях моей жизни, с которыми связаны большие обогащения моей жизни, но вместе с
тем и драматизм ее.
Иногда противоречия
говорят об одном и
том же свойстве.
В
том, что я беспомощно
говорю, есть что-то глубоко интимное, с трудом выразимое.
Когда в исторической перспективе начинают
говорить и писать об умерших дурно и даже считают долгом так
говорить во имя правды,
то потому, что умерший тут возвращается к земной истории, в которой добро перемешано со злом, свет с
тьмой.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.