Неточные совпадения
С одной стороны, я переживаю все события моей эпохи, всю судьбу
мира как события, происходящие со мной, как собственную судьбу,
с другой стороны, я мучительно переживаю чуждость
мира, далекость всего, мою неслиянность ни
с чем.
Я не могу помнить первого моего крика, вызванного встречей
с чуждым мне
миром.
И это и после того, как я сознательно порвал
с этим
миром.
С необычайной легкостью ориентируюсь в
мире мысли данной книги, сразу же знаю, что к чему относится, в чем смысл книги.
Я
с уважением относился к военным во время войны, но не любил их во время
мира.
Человек огромного самомнения может себя чувствовать слитым
с окружающим
миром, быть очень социализированным и иметь уверенность, что в этом
мире, совсем ему не чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
У меня же было чувство неприспособленности, отсутствие способностей, связанных
с ролью в
мире.
Это связано
с тем, что я
с болезненной остротой воспринимаю дурной запах
мира.
У меня был довольно сильный организм, но было отталкивание от физиологических функций организма, брезгливость ко всему, связанному
с плотью
мира,
с материей.
Странно, что этот
мир не казался мне беспредельным, бесконечным, наоборот, он мне казался ограниченным по сравнению
с беспредельностью и бесконечностью, раскрывавшейся во мне.
Разрыв
с окружающей средой, выход из
мира аристократического в
мир революционный — основной факт моей биографии, не только внешней, но и внутренней.
Лишь на периферии я соприкасался
с этим
миром.
С детства я жил в
мире, непохожем на окружающий, и я лишь притворялся, что участвую в жизни этого окружающего
мира.
С детства я много читал романов и драм, меньше стихов, и это лишь укрепило мое чувство пребывания в своем особом
мире.
И это всегда предполагает разрыв
с объективным
миром.
Порвав
с традиционным аристократическим
миром и вступив в
мир революционный, я начал борьбу за свободу в самом революционном
мире, в революционной интеллигенции, в марксизме.
Но размышляя о своей борьбе за свободу, я должен признать, что эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт
с окружающим
миром.
Мой бунт был прежде всего разрывом
с объективным
миром, и в нем был момент эсхатологический.
Мне кажется, что наибольшую жалость вызывает неисполненность надежд,
с которыми человек и животное входят в
мир.
Человек не может, не должен в своем восхождении улететь из
мира, снять
с себя ответственность за других.
С «Войной и
миром» связано для меня чувство родины, может быть, единственное чувство родины.
С известного года моей жизни я окончательно вошел в
мир познания,
мир философский, и я живу в этом
мире и доныне.
Но рациональный
мир с его законами,
с его детерминизмом и каузальными связями есть
мир вторичный, а не первичный, он есть продукт рационализации, он раскрывается вторичному, рационализированному сознанию.
Это было связано, главным образом,
с кругом журнала «
Мир Божий», тогда печатавшим уже марксистские статьи.
Еще в марксистский период у меня явилась тоска и дурное предчувствие, связанное
с революционным марксистским
миром.
С Ницше у меня всегда было расхождение в том главном, что Ницше в основной своей направленности «посюсторонен», он хочет быть «верен земле», и притяжение высоты оставалось для него в замкнутом круге этого
мира.
По приезде в Петербург у меня произошла встреча
с литературным
миром, который я раньше знал лишь издалека.
И опять
с необыкновенной остротой стоит передо мной вопрос, подлинно ли реален, первичен ли этот падший
мир, в котором вечно торжествует зло и посылаются людям непомерные страдания?
Весь
мир с его массивностью, его давлением на меня есть лишь символика процессов духа, лишь экстеориоризация, самоотчуждение и отяжеление духа.
Свои чтения и размышления я проверял и дополнял общением
с духовным
миром православия,
с представителями православной мысли.
И каждый раз
с пронизывающей меня остротой я ощущаю, что существование
мира не может быть самодостаточным, не может не иметь за собой в еще большей глубине Тайны, таинственного Смысла.
Я буду еще много говорить о моем соприкосновении
с западным христианским
миром,
с католиками и протестантами.
Царство Божье есть иное по сравнению
с царством
мира.
Чтобы жить достойно и не быть приниженным и раздавленным мировой необходимостью, социальной обыденностью, необходимо в творческом подъеме выйти из имманентного круга «действительности», необходимо вызвать образ, вообразить иной
мир, новый по сравнению
с этой мировой действительностью (новое небо и новую землю).
У меня бесспорно есть большой дар сразу понять связь всего отдельного, частичного
с целым, со смыслом
мира.
Но вместе
с тем было чувство, что я попаду в более свободный
мир и смогу дышать более свободным воздухом.
Я ходил по Берлину
с очень острым чувством контраста разных
миров.
Но в моем соприкосновении и общении
с западным христианским
миром я также почувствовал себя одиноким.
Моя настроенность походила на настроенность Вл. Соловьева, когда он писал «Национальный вопрос в России», и в этой настроенности я расходился
с преобладающим в эмиграции общественным мнением, да и
с преобладающим мнением всего
мира.
Он был прежде всего культурно-общественный деятель, который имел обширную переписку
с intellectuels всего
мира, между прочим и
с Л. Толстым.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка
с людьми, главным образом
с женщинами, часто
с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый
мир общения.
Разочарование связано
с судьбами не только Европы, но и всего человечества и всего этого
мира.
И утешение может быть связано не
с верой в русского мужика, как у Герцена, а
с благой вестью о наступлении Царства Божьего,
с верой в существование иного
мира, иного порядка бытия, который должен означать радикальное преображение этого
мира.
В конфликте личности со всем безличным или притязающим быть сверхличным, в конфликте
с «
миром» и
с обществом я решительно стал на сторону личности.
По сравнению
с этой революцией ничтожны все революции, происходившие в
мире.
Это связано, вероятно, не только
с моим духовным типом, но и
с моей психофизиологической организацией,
с моей крайней нервностью, со склонностью к беспокойству,
с сознанием непрочности
мира, непрочности всех вещей, непрочности жизни,
с моим нетерпением, которое есть и моя слабость.
Христианство есть откровение иного, духовного
мира, и оно несоединимо
с законом этого
мира.
Все это связано для меня
с основной философской проблемой времени, о которой я более всего писал в книге «Я и
мир объектов».
И вместе
с тем конец
мира и истории не может быть лишь потусторонним, совершенно по ту сторону истории, он разом и по ту сторону и по эту сторону, он есть противоречие для нашей мысли, которое снимается, но не самой мыслью.
Люди очень легко объявляют наступление конца
мира на том основании, что переживает агонию и кончается историческая эпоха,
с которой они связаны своими чувствами, привязанностями и интересами.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил //
С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Татьяна
с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Он верил, что душа родная // Соединиться
с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, // Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И
мир блаженством одарит.