Неточные совпадения
Также чувствовал я себя связанным с реальными
людьми русской земли: с Чаадаевым, с некоторыми славянофилами, с Герценом, даже с Бакуниным и
русскими нигилистами, с самим Л. Толстым, с Вл. Соловьевым.
Меня любили отдельные
люди, иногда даже восторгались мной, но мне всегда казалось, что меня не любило «общественное мнение», не любило светское общество, потом не любили марксисты, не любили широкие круги
русской интеллигенции, не любили политические деятели, не любили представители официальной академической философии и науки, не любили литературные круги, не любили церковные круги.
Это также различие
русского и западного
человека.
Русские не принимают миропорядка, как принимают
люди западной цивилизации.
Русские марксисты изначально почувствовали, что я
человек не ортодоксальный, не вполне их
человек.
Многое из творческого подъема того времени вошло в дальнейшее развитие
русской культуры и сейчас есть достояние всех
русских культурных
людей.
И сейчас
русские культурные
люди могут лишь мечтать о свободе творчества, об индивидуальной независимости и достоинстве.
Русский XIX век не знал таких
людей.
Вполне
русский по крови, происходящий из самого коренного нашего духовного сословия, постоянно строивший
русские идеологии, временами близкие к славянофильству и националистические, он был
человеком западной культуры.
Я перевидал очень много
людей этого типа и хорошо ознакомился с этой стороной жизни
русского народа.
Скажу только, что
русская православная атмосфера за рубежом может лишь оттолкнуть от православия
человека, который дорожит истиной, правдой и духовной свободой.
Русская революция стояла под знаком рока, как и гитлеровская революция в Германии, она не была делом свободы и сознательных актов
человека.
Но все еще оставались
люди, связанные с
русской духовной культурой.
Наблюдая настроения
русской эмиграции, я почувствовал, что я один из очень немногих
людей, свободных от ressentiment по отношению к коммунизму и не определяющих своей мысли реакцией против него.
Присутствие в группе высланных
людей науки, профессоров дало возможность основать в Берлине
Русский научный институт.
Андерсена, прекрасного
человека, очень много сделавшего для
русских.
Меня очень тянуло к западным
людям, к выходу из замкнутой
русской среды.
И вместе с тем я чувствовал, что в моем мышлении есть что-то вполне
русское и что многое в нем чуждо и мало понятно западным
людям.
Поэтому
русская душевная жизнь более выражена, и выражена в своих крайних элементах, чем душевная жизнь западного
человека, более закрытая и придавленная нормами цивилизации.
Западные
люди должны быть поражены этим, читая
русскую литературу, не только Достоевского и Л. Толстого, но и Тургенева, Чехова.
Русские гораздо более социабельны (не социальны в нормирующем смысле), более склонны и более способны к общению, чем
люди западной цивилизации.
Осуществиться журнал мог только благодаря доктору Мотту,
человеку сильного характера, замечательному христианскому деятелю, возглавлявшему Христианский союз молодых
людей и Христианскую студенческую федерацию, большому другу
русских и православия.
У
русских нет условностей, нет дистанции, есть потребность часто видеть
людей, с которыми у них даже нет особенно близких отношений, выворачивать душу, ввергаться в чужую жизнь и ввергать в свою жизнь, вести бесконечные споры об идейных вопросах.
Русские очень легко задевают личность другого
человека, говорят вещи обидные, бывают неделикатны, имеют мало уважения к тайне всякой личности.
У
русских гораздо меньше уважения к самой мысли, чем у
людей западных.
Из книг другого типа: «Судьба
человека в современном мире», которая гораздо лучше формулирует мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл
русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по
русской истории XIX века, и «
Русская идея».
Меня невольно поразила способность
русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
Неточные совпадения
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного
русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам
человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
У [
русского]
человека, даже и у того, кто похуже других, все-таки чувство справедливо.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного
человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство
русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная
русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют
человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством
русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство
человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен.