Неточные совпадения
Все мое существование стояло под знаком тоски
по трансцендентному.
Главы книги я распределил не строго хронологически, как в обычных автобиографиях, а
по темам и проблемам, мучившим меня
всю жизнь.
Всю жизнь он не мог утешиться, что имение продано, и тосковал
по нем.
Все, что не связано с происхождением
по духу, вызывало во мне отталкивание.
По своему философскому типу я прежде
всего моралист, историк и теософ.
По типу своему я ближе
всего к Фр.
Когда я поступил в университет, это у меня доходило до того, что я более
всего любил общество евреев, так как имел,
по крайней мере, гарантию, что они не дворяне и не родственники.
Это странно, потому что
по внешнему своему обличью я был дальше других социал-демократов интеллигентов от рабочей среды, я все-таки был барином и человеком интеллектуальным более
всех.
При аресте и допросах, как и во
всех катастрофических событиях жизни, я
по характеру своему не склонен был испытывать состояние подавленности, наоборот, у меня всегда был подъем и воинственная настроенность.
Культурно-духовное движение того времени было своеобразным русским романтизмом, оно менее
всего было классическим
по своему духу.
Прежде
всего,
по своему характеру я склонен к активной реакции и сопротивлению в отношении ко всякой окружающей среде.
Хомяков и славянофилы, Вл. Соловьев, Достоевский, народные социалисты, религиозно-общественные течения начала XX века, Н. Федоров, В. Розанов, В. Иванов, А. Белый, П. Флоренский —
все против индивидуалистической культуры,
все ищут культуры коллективной, органической, «соборной», хотя и по-разному понимаемой.
В Западной Европе и особенно во Франции
все проблемы рассматриваются не
по существу, а в их культурных отражениях, в их преломлении в историческом человеческом мире.
С известного момента я начал много читать книг
по мистике, и меня поражало сходство мистик
всех времен и
всех религиозных вероисповеданий.
Прежде
всего меня поразил народный язык сектантов — сильный, красочный, образный,
по сравнению с которым интеллигентский язык был бледным и отвлеченным.
Со
всех сторон стекались туда искатели Бога и жизни
по Божьей правде и из интеллигенции, и из народа.
Испорченный наследственным барством и эгоизмом философа и писателя, дорожащего прежде
всего благоприятными условиями для своего умственного творчества и писательства, я мало делал
по сравнению с этими людьми для осуществления праведной жизни, но в глубине своего сердца я мечтал о том же, о чем и они.
В течение
всех пяти лет моей жизни в России советской у нас в доме в Малом Власьевском переулке собирались
по вторникам (не помню точно), читались доклады, происходили собеседования.
Оно более
всего питается наблюдениями над жизнью общества, но также и чтением книг
по истории.
Я не испытывал подавленности от изгнания, но у меня
все время была тоска
по России.
Бывали и
все видные протестанты — пастор Бегнер, глава протестантских церквей Франции, профессор Лесерер, ортодоксальный кальвинист, единственный, кажется, ортодоксальный кальвинист, который и
по своей внешности, и
по своему мышлению производил впечатление человека, уцелевшего от 16 века; Вильфред Моно, представитель религиозно и социально радикального течения в протестантизме.
Я принадлежу к сравнительно редким людям, для которых всякий иностранец такой же человек, как и мой соотечественник,
все люди равны, и в своем отношении к ним я не делаю никакого различия
по национальностям.
Всю мою жизнь я тосковал
по разговору о самом главном, о последнем, преодолевающем дистанцию и условность, означающем экзистенциальное событие.
Слово индивидуализм,
по существу двусмысленное, может быть более
всего применимо именно к французам.
Мое философское миросозерцание чрезвычайно централизовано, и в нем
все части связаны между собой, вернее, в нем нет частей, но вместе с тем оно интуитивно
по происхождению и афористично
по форме.
За пределами противоположения между Богом и несотворенной свободой, описывающего наш духовный опыт
по сю сторону, лежит трансцендентная божественная тайна, в которой
все противоречия снимаются, там неизъяснимый и невыразимый божественный свет.
По сравнению с этой революцией ничтожны
все революции, происходившие в мире.
Только христианство по-настоящему утверждает бессмертие
всего человека,
всего человеческого в нем, за исключением привнесенной грехом и злом тленности.
Нация, государство, семья, внешняя церковность, общественность, социальный коллектив, космос —
все представляется мне вторичным, второстепенным, даже призрачным и злым
по сравнению с неповторимой индивидуальной судьбой человеческой личности.
Поэтому я всегда стремлюсь к автоматизации
всего направленного на внешнюю жизнь, к доведению до минимума усилий, которые
по моей неприспособленности максимальны.
Вечные религиозные вопросы ставились для меня
все по-новому и по-новому.
Когда после близости смерти мы возвращаемся к жизни, то чувствуется, что
все ничтожно
по сравнению со смертью.
Из мыслителей прошлого более
всего я обязан Канту, по-другому особенно Я.
Я не чувствовал себя вполне легко и свободно, не мог слишком ударять
по марксизму, так как
все время чувствовал мир, в отношении которого марксизм был прав.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла
по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И
всё тогда пошло на стать. // Она езжала
по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню
по субботам, // Служанок била осердясь — //
Всё это мужа не спросясь.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? //
Всё, чем для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И
по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, //
Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает для забав, // Для роскоши, для неги модной, — //
Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.