Неточные совпадения
Воспоминание о прошлом никогда не
может быть пассивным, не
может быть точным воспроизведением и вызывает к себе подозрительное отношение.
Я видел трансформации, приспособления и измены людей, и это,
может быть,
было самое тяжелое в жизни.
Я пережил три войны, из которых две
могут быть названы мировыми, две революции в России, малую и большую, пережил духовный ренессанс начала ХХ века, потом русский коммунизм, кризис мировой культуры, переворот в Германии, крах Франции и оккупацию ее победителями, я пережил изгнание, и изгнанничество мое не кончено.
Истоки человека лишь частично
могут быть поняты и рационализированы.
Когда я,
будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то не предполагал, что из марксизма
могут произойти такие плоды.
Мои способности обнаруживались лишь тогда, когда умственный процесс шел от меня, когда я
был в активном и творческом состоянии, и я не
мог обнаружить способностей, когда нужно
было пассивное усвоение и запоминание, когда процесс шел извне ко мне.
Со мной не очень приятно
было играть в карты, потому что я
мог прийти в настоящее бешенство против моего партнера.
Человек огромного самомнения
может себя чувствовать слитым с окружающим миром,
быть очень социализированным и иметь уверенность, что в этом мире, совсем ему не чуждом, он
может играть большую роль и занимать высокое положение.
Я бы не
мог написать романа, хотя у меня
есть свойства, необходимые беллетристу.
Я не
мог мыслить так, что «плоть» греховна или «плоть» свята, я
мог мыслить лишь о том,
есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
Моя исключительная любовь к животным
может быть с этим связана.
Но,
может быть, более всего я
был привязан к моему коту Мури, красавцу, очень умному, настоящему шармёру.
Тут,
может быть, и нет противоречия, потому что мечта относится к одному, реализм же к совсем другому.
У меня
было достаточно силы воли для осуществления своей задачи, и я
мог быть свиреп в борьбе за ее осуществление.
Но я не
был человеком выдержанного стиля, я сохранил неопределенные противоречия, я не
мог задержаться до конца на чем-либо ином.
Во имя своего творчества я
мог быть жестоким.
Нужно отличать «я» с его эгоистичностью от личности. «Я»
есть первичная данность, и оно
может сделаться ненавистным, как говорил Паскаль.
Это
может быть очень лестно, но неверно выражало мой тип.
Может быть, именно вследствие этих моих свойств мне всегда казалось, что меня плохо понимают, не понимают главного.
Моя сухость,
может быть,
была самозащитой, охранением своего мира.
Тоска
может пробуждать богосознание, но она
есть также переживание богооставленности.
Может быть более бросались во мне в глаза черты сангвинического темперамента — мне легко бросалась кровь в голову, у меня
была необыкновенно быстрая реакция на все, я
был подвержен припадкам вспыльчивости.
Но я чувствую, что
есть пятый и не знаю, кто пятый, не
могу досчитаться.
Я от многого
мог отказаться в жизни, но не во имя долга или религиозных запретов, а исключительно во имя свободы и,
может быть, еще во имя жалости.
В этом,
может быть, смысл грехопадения.
Философия Канта
есть философия свободы, хотя,
может быть, недостаточно последовательно, не до конца развитая.
Уже после окончания моей книги я прочел книгу Roger Secrétain «Péguy, soldat de la vérité». Это интересная книга о Пеги. Поразило меня одно место о Пеги, которое
могло бы
быть сказано вполне обо мне. Привожу дословно.
Для меня характерно, что у меня не
было того, что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня
может быть восстание против низких и ложных идей о Боге во имя идеи более свободной и высокой. Я объясню это, когда
буду говорить о Боге.
Но для меня
было ясно, что социализм
может принять разные обороты,
может привести к освобождению, но
может привести и к истреблению свободы, к тирании, к системе Великого Инквизитора.
Бунт не
может быть целостным, он частичен.
Невозможность для человека высокого сознания признать и узнать Бога,
может быть,
есть лишь невозможность принять человека, верующего в Бога, его искажающие идеи о Боге, отражающие его собственное рабство, его жесты благочестия.
Мне не раз приходится говорить в этой книге, что во мне
есть как бы два человека, два лица, два элемента, которые
могут производить впечатление полярно противоположных.
Свобода
может быть безжалостна.
Это отталкивание от суда и осуждения,
может быть, главная органически христианская во мне черта.
Счастье не
может быть объективировано, к нему неприменимы никакие измерения количества, и оно не
может быть сравниваемо.
По своей манере писать и выражать себя я никогда не
мог быть сомневающимся.
Я никогда не
мог примириться с внутренним поражением, мой дух
был направлен к внутренней победе.
И,
может быть, наиболее соблазнен я свободой и красотой отречения.
Но я принадлежу к той породе людей и,
может быть, к тому поколению русских людей, которое видело в семье и деторождении быт, в любви же видело бытие.
Мне иногда казалось,
может быть иллюзорно, что женщины меня лучше понимают, чем мужчины.
Я очень ценил и ценю статью Вл. Соловьева «Смысл любви», это,
может быть, лучшее из всего написанного о любви.
Было уже сказано, что любовь
есть выход из обыденности, для многих людей,
может быть, единственный.
У меня
была страсть к свободе, к свободе и в любви, хотя я отлично знал, что любовь
может быть рабством.
У меня не
было кризиса обращения,
может быть потому, что моя духовная жизнь вообще слагается из кризисов.
С «Войной и миром» связано для меня чувство родины,
может быть, единственное чувство родины.
Самый крайний интеллектуализм и рационализм
может быть страстной эмоцией.
Внешне
могло быть впечатление, что мои философские взгляды меняются.
Я,
может быть,
был под впечатлением отношения к профессорской философии, с одной стороны, Шопенгауера, с другой — Л. Толстого.
Но основную роль тут играл мой крайне «индивидуалистический» характер, мое несогласие чему-либо и кому-либо подчиниться,
может быть, и мое барство.
Это
могло быть также формулировано как различение первичного и вторичного сознания.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо
мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть
мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте:
может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но за неимением военного поприща, на котором бы,
может быть, он
был честным человеком, он пакостил и гадил.