В Понтиньи я особенно чувствовал, как легко мне импровизировать доклады на французском языке, мне почти
не нужно было готовиться, в четверть часа я в голове составлял план доклада.
Неточные совпадения
Мои способности обнаруживались лишь тогда, когда умственный процесс шел от меня, когда я был в активном и творческом состоянии, и я
не мог обнаружить способностей, когда
нужно было пассивное усвоение и запоминание, когда процесс шел извне ко мне.
Страх, всегда связанный с эмпирической опасностью,
нужно отличать от ужаса, который связан
не с эмпирической опасностью, а с трансцендентным, с тоской бытия и небытия.
Утверждать
нужно не право на счастье для каждого человека, а достоинство каждого человека, верховную ценность каждого человека, который
не должен быть превращен в средство.
Чтобы
не быть «последним»,
нужно нисходить, нужна деятельная любовь к ближнему, к «последним» по своему положению.
При этом
нужно сказать, что моя мысль совсем
не отрывочна,
не фрагментарна,
не направлена на частности и детали.
Впрочем,
нужно сказать, что и в периоды сравнительного ослабления творческой мысли она никогда у меня
не прекращалась.
Нужно, впрочем, сказать, что сам Луначарский
не был вполне тоталитарным марксистом.
Объяснить это
нужно не чтением Ницше, а присущим моей природе дионисическим элементом, хотя и
не главенствующим.
Русскому народу присущ своеобразный коллективизм, который
нужно понять
не социологически.
Любопытно, что когда
нужно было зарегистрировать всероссийский Союз писателей, то
не оказалось такой отрасли труда, к которой можно было бы причислить труд писателя.
При этом
нужно сказать, что никаких объявлений в газетах мы
не делали и о собраниях обыкновенно узнавалось на предшествующем собрании или через Лавку писателей.
Нужно противополагать трансцендирование как истинный выход из субъективной замкнутости объективации, которая
не есть подлинный выход.
При этом
нужно сказать, что у меня никогда
не было особенной любви к Апокалипсису и
не было никакой склонности к его толкованию.
Про себя могу сказать с большой искренностью, что я
не очень благоприятный и
не очень благодарный предмет для модного психоаналитического метода исследования (это
нужно понимать гораздо шире Фрейда и современной психопатологии).
Для понимания сложности и хитрости человеческой души
нужно прибавить: у меня это было вроде того, как богатый человек чувствует, что совсем
не дорожит материальными средствами.
Для этого
нужно было бы сделать шаги, которых я
не сделаю.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, —
не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг! кто это так искусно сделал каемку?
— Помилуйте, да эти черкесы — известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и
не нужно, а все украдет… уж в этом прошу их извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась.
Ударюсь об заклад, что вздор; // И если б не к лицу,
не нужно перевязки; // А то не вздор, что вам не избежать огласки: // На смех, того гляди, подымет Чацкий вас; // И Скалозуб как свой хохол закру́тит, // Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; // Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Неточные совпадения
В иной комнате и вовсе
не было мебели, хотя и было говорено в первые дни после женитьбы: «Душенька,
нужно будет завтра похлопотать, чтобы в эту комнату хоть на время поставить мебель».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и
нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего,
нужно отсюда убираться поскорей».
Ибо к чести героя нашего
нужно сказать, что сердце у него было сострадательно и он
не мог никак удержаться, чтобы
не подать бедному человеку медного гроша.
Он насильно пожал ему руку, и прижал ее к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку
нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто
не осмелится украсть.