Неточные совпадения
Ко многому я имел отношение, но, в сущности, ничему
не принадлежал
до глубины, ничему
не отдавался вполне, за исключением своего творчества.
Тайна личности, ее единственности, никому
не понятна
до конца.
До этого ничего
не могу припомнить.
Я замечаю, что у меня отсутствует целый ряд дурных страстей и аффектов, вероятно, потому, что я
не приобщаюсь
до глубины к борьбе и соревнованию, которые происходят в мировой жизни.
Но я
не был человеком выдержанного стиля, я сохранил неопределенные противоречия, я
не мог задержаться
до конца на чем-либо ином.
Я был бойцом по темпераменту, но свою борьбу
не доводил
до конца, борьба сменялась жаждой философского созерцания.
Я часто думал, что
не реализовал всех своих возможностей и
не был
до конца последователен, потому что во мне было непреодолимое барство, барство метафизическое, как однажды было обо мне сказано.
Не знаю, чувствовал ли кто-нибудь, когда я очень активно участвовал в собрании людей,
до какой степени я далек,
до какой степени чужд.
Но он
не додумал этого
до конца.
Христианство
не только
не было реализовано в жизни, что всегда можно объяснить греховностью человеческой природы, но оно было искажено в самом учении, вплоть
до самой догматики.
Я
не выношу жестокости, но в борьбе за свободу я мог доходить
до жестокости, рвал с друзьями.
Элементы рабства всегда были сильны в семье, и они
не исчезли и
до настоящего времени.
Тут я
не только согласен с Вл. Соловьевым, но думал так всегда,
до чтения Вл. Соловьева, и еще более так чувствовал.
Сначала я себе это формулировал так, что есть первичное бытие
до процесса рационализации и что оно и есть подлинное бытие, которое познаваемо
не через понятие.
Я преодолел рационализм «просвещения», но это было гегелевское Aufhebung [Снятие; упразднение (нем.).], то есть я
не мог быть
до «просвещения» или делать вид, что я «
до».
Когда я поступил в университет, это у меня доходило
до того, что я более всего любил общество евреев, так как имел, по крайней мере, гарантию, что они
не дворяне и
не родственники.
Я
до такой степени терроризовал мою мать тем, чтобы она никогда
не употребляла слова жид, что она даже
не решалась говорить еврей и говорила «израелит».
Но это лишь
до того времени, пока я
не встречался с насильниками и
не задевалась моя тема о свободе, о личном достоинстве, о правах творчества.
Но магическая атмосфера, представляющая опасность для свободы духа,
не заражала меня
до глубины.
Вспоминая свою жизнь, я могу сказать, что ни одна атмосфера, иногда пронизанная сильными токами, меня
не захватывала
до глубины.
У Розанова, проблематика которого
не носит такого ментально-литературного характера, «плоть» и «пол» означали возврат к до-христианству, к юдаизму и язычеству.
И это пережитое мгновение я
не называю резким обращением, потому что
до этого я
не был ни скептиком, ни материалистом, ни атеистом, ни агностиком, и после этого у меня
не были сняты внутренние противоречия,
не наступило полного внутреннего покоя и
не перестала меня мучить сложная религиозная проблематика.
Преодоление «просвещения» должно означать
не совершенное его отрицание,
не возврат к состоянию
до «просвещения», а достижение состояния высшего, чем «просвещение», в которое войдут его положительные завоевания.
Когда мы переехали по морю советскую границу, то было такое чувство, что мы в безопасности,
до этой границы никто
не был уверен, что его
не вернут обратно.
Когда у французов бывает человек, которого они называют cher ami [Дорогой друг (фр.).], и он уходит, то ему говорят «à bientôt, cher ami» [
До скорой встречи, дорогой друг (фр.).], надеясь, что он придет
не раньше чем через год.
И вот поразительно,
до чего эти течения живут мыслью ненавистного XIX века и
не порождают никакой своей оригинальной мысли.
До первой мировой войны, когда о ней никто еще и
не думал, я утверждал наступление катастрофической эпохи.
Он
до крайности преувеличивает свои грехи, называя себя убийцей, вором, прелюбодеем и прочее, но этим он говорит отвлеченно о предельных грехах человека вообще, а
не о своих конкретных, может быть, мелких грехах.
И тут обнаружилось,
до какой степени я могу быть признан специалистом марксизма,
не только по знанию его, но и по внутреннему проникновению в него.
Но не теперь. Хоть я сердечно // Люблю героя моего, // Хоть возвращусь к нему, конечно, // Но мне теперь
не до него. // Лета к суровой прозе клонят, // Лета шалунью рифму гонят, // И я — со вздохом признаюсь — // За ней ленивей волочусь. // Перу старинной нет охоты // Марать летучие листы; // Другие, хладные мечты, // Другие, строгие заботы // И в шуме света и в тиши // Тревожат сон моей души.
— Не совсем здоров! — подхватил Разумихин. — Эвона сморозил! До вчерашнего дня чуть не без памяти бредил… Ну, веришь, Порфирий, сам едва на ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись — оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть
не до полночи, и это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты это представить! Замечательнейший случай!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем //
До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула
до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.