Неточные совпадения
Главы книги я распределил не строго хронологически,
как в обычных автобиографиях, а по темам и проблемам, мучившим меня всю
жизнь.
Я понимал
жизнь не
как воспитание, а
как борьбу за свободу.
Этим
как будто бы исчерпались все мои возможности физического труда, и всю
жизнь я был неумелым в этой области.
Чувство
жизни, о котором я говорю, я определяю
как чуждость мира, неприятие мировой данности, неслиянность, неукорененность в земле,
как любят говорить, болезненное отвращение к обыденности.
Было бы самомнением и ложью сказать, что я стоял выше соблазнов «
жизни», я, наверное, был им подвержен,
как и все люди, но духовно не любил их.
Моя изначальная, ранняя любовь к философии и к философии метафизической связана с моим отталкиванием от «
жизни»
как насилующей и уродливой обыденности.
Но философия моя была,
как теперь говорят, экзистенциальна, она выражала борения моего духа, она была близка к
жизни,
жизни без кавычек.
Это было обозначением легкого и счастливого типа, в то время
как я был трудный тип и переживал
жизнь скорее мучительно.
Я никогда не знал рефлексии о том, что мне в
жизни избрать и
каким путем идти.
Я так же плохо представлял себя в роли профессора и академика,
как и в роли офицера и чиновника или отца семейства, вообще в
какой бы то ни было роли в
жизни.
Для моего отношения к миру «не-я», к социальной среде, к людям, встречающимся в
жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в
жизни, не искал успеха и процветания в
каком бы то ни было отношении.
И я
как раз испытывал тоску в моменты
жизни, которые считаются радостными.
Поэтому «
жизнь» есть
как бы умирание бесконечного в конечном, вечного во временном.
Когда Пеги сказал ее, в 1900 году, он говорил не
как воинствующий социолог, а
как Пеги-человек обо всей своей
жизни.
Я был так же одинок в своей аристократической любви к свободе и в своей оценке личного начала,
как всю
жизнь.
Мне противна религия, понимающая человеческую
жизнь как судебный процесс.
Мир не есть мысль,
как думают философы, посвятившие свою
жизнь мысли.
С ней,
как расскажу потом, связан и мой отход от марксизма и многочисленные конфликты моей
жизни.
Я готов себя сознать романтиком вот по
каким чертам: примат субъекта над объектом, противление детерминизму конечного и устремление к бесконечному, неверие в достижение совершенства в конечном, интуиция против дискурсии, антиинтеллектуализм и понимание познания
как акта целостного духа, экзальтация творчества в человеческой
жизни, вражда к нормативизму и законничеству, противоположение личного, индивидуального власти общего.
Я все-таки всю
жизнь искал истину и смысл; «что» было для меня важнее, чем «
как».
Но вот что у меня несомненно было и что оставило во мне след на всю
жизнь,
как оставляет след первая любовь.
При аресте и допросах,
как и во всех катастрофических событиях
жизни, я по характеру своему не склонен был испытывать состояние подавленности, наоборот, у меня всегда был подъем и воинственная настроенность.
Именно в это время у меня начался внутренний переворот, который я определил бы
как раскрытие для меня новых миров,
как усложнение душевной
жизни и обогащение новой эмоциональностью.
Как и всегда у меня, это не был только умственный процесс, но связан был со всеми событиями моей
жизни.
В это время, перед ссылкой, я познакомился с человеком, который остался моим другом на всю
жизнь, быть может, единственным другом, и которого я считаю одним из самых замечательных и лучших людей,
каких мне приходилось встречать в
жизни.
Когда я подъезжал к Вологде, уже после Ярославля, мной овладело очень меланхолическое настроение, навеянное унылой природой, плохой погодой, несмотря на начало весны, неизвестностью,
как сложится
жизнь в ссылке.
Да я и не испытывал особенных страданий от
жизни в Вологде, мне даже нравился этот старинный северный городок, очень своеобразный и для меня новый, так
как я не знал великорусского севера.
В.В. Розанов один из самых необыкновенных, самых оригинальных людей,
каких мне приходилось в
жизни встречать.
Это произошло после того,
как был низвержен и вытеснен из
жизни весь верхний культурный слой, все творцы русского ренессанса оказались ни к чему ненужными и в лучшем случае к ним отнеслись с презрением.
Это был самый замечательный, самый артистический козёр,
какого я в
жизни встречал, и настоящий шармёр.
Я мог говорить о войне, о политике, об обыденной
жизни так,
как будто бы я верил, подобно многим людям, в первичную, подлинную реальность всего этого.
Всю мою
жизнь, когда я входил в готический храм на католическую мессу, меня охватывало странное чувство воспоминания о чем-то очень далеком,
как бы происходившем в другом воплощений.
В этом понимании свободы
как долга, бремени,
как источника трагизма
жизни мне особенно близок Достоевский.
Человеческое сознание очень зависит от социальной среды. и ничто так не искажало и не затемняло чистоту христианского откровения,
как социальные влияния,
как перенесение социальных категорий властвования и рабства на религиозную
жизнь и даже на самые догматы.
Религиозную
жизнь я всегда принимал не
как воспитание и не
как судебный процесс, а
как творчество.
Климат и пейзаж моей религиозной
жизни мне иногда представлялись
как безводная пустыня с возвышающимися скалами.
Истина не падает на нас сверху
как какой-то блестящий предмет, она есть также путь в
жизнь, она приобретается в духовной борьбе, в движении.
Это был один из самых замечательных людей,
каких я в
жизни встречал.
Внешняя
жизнь объективного мира для него
как будто бы совсем не существовала, и он не мог в ней ориентироваться, был детски беспомощен.
Вспоминаю о годах общения с этими людьми
как о лучших в моей
жизни и о людях этих
как о лучших людях,
каких мне пришлось встречать в
жизни.
Переживание греховности, понятое
как единственное и всеобъемлющее начало духовной
жизни, не может привести к творческому подъему и озарению, оно должно перейти в другое переживание, чтобы произошло возрождение
жизни.
Острое и длительное переживание греховности ведет к подавленности, в то время
как цель религиозной
жизни есть преодоление подавленности.
Моя тема была: возможен ли и
как возможен переход от символического творчества продуктов культуры к реалистическому творчеству преображенной
жизни, нового неба и новой земли.
Я вспоминаю о годах
жизни в советской России
как о времени большой духовной напряженности.
Я по крайней мере всегда говорил о первичном, а не о вторичном, не об отраженном, говорил
как стоящий перед загадкой мира, перед самой
жизнью; говорил экзистенциально,
как субъект существования.
Но вместе с тем путешествие всегда обостряло мое чувство
жизни, переезд за границу был, по моему чувству,
как бы трансцендированием.
Как у всех лучших французских intellectuels, у него было отталкивание и даже отвращение к окружающему буржуазно-капиталистическому миру, он хотел новой
жизни, хотел омолодиться.
Но Руссо имел большую заслугу в истории европейского человека,
как и романтизм вообще, — он много сделал для разворачивания душевной
жизни человека, для возникновения новой чувствительности.
Я переживаю
жизнь как мистерию Духа.
Так
как мне пришлось жить в эпоху исторических катастроф и порожденных ими ужасов
жизни, то я был свидетелем больших изменений и трансформаций людей.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник
жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.