Неточные совпадения
Я наследую
традицию славянофилов и западников, Чаадаева и Хомякова, Герцена и Белинского, даже Бакунина и Чернышевского, несмотря на различие миросозерцаний, и более всего Достоевского и Л. Толстого, Вл. Соловьева и Н. Федорова.
У отца моего происходил перелом миросозерцания, он все более проникался либеральными взглядами, порывал с
традициями и часто вступал в конфликт с окружающим обществом.
В России не было настоящих аристократических
традиций.
И старую свою мысль я воспринимал как впервые рожденную, не как образовавшуюся во мне
традицию мысли.
В то время, время довольно интенсивной интеллектуальной жизни в московских философских кружках, я пытался найти
традицию русской философии.
Это был разрыв с онтологической
традицией Парменида, Платона, Аристотеля, Фомы Аквината, многих течений новой философии вплоть до Вл. Соловьева с его учением о всеединстве.
Мне чуждо было переживание священных исторических
традиций.
Одно время я делал усилия признать какие-то священные
традиции, но мне это никогда не удавалось и вызывало отвращение.
Литература начала XX века порвала с этической
традицией литературы XIX века.
Это был разрыв с
традицией «просвещения».
Начали искать
традиций для русской философской мысли и находили их у славянофилов, у Вл. Соловьева, но более всего у Достоевского.
Была попытка восстановить прервавшуюся
традицию.
Самое понятие
традиции было мне довольно чуждо.
Я никогда не мог принять откровения извне, из истории, из
традиции.
Религиозную историю, религиозную
традицию я мог принять лишь как знаки совершающегося в глубине, как символику духа, как относительное, а не абсолютное.
В шиллеровском смысле «наивная» ортодоксия существует лишь у тех, кто имеет ее с детства, по наследству, в кровной
традиции.
Он определился в одной из
традиций русского барства, в
традиции вольтерианско-просветительской.
Я всегда чувствовал огромное различие между мной и С. Булгаковым в отношении к унаследованной православной
традиции.
По своему основному жизне — и мироощущению я никогда не мог быть подавлен массивностью и тяжестью авторитарной религиозной
традиции.
В старчестве видели продолжение той же как бы эзотерической
традиции православия.
Человек сознает свое значение и играет роль то от того, что он причастен к центру революционной деятельности, к революционному комитету, определяющему движение, то от того, что причастен к самому подлинному, наиправославнейшему православию, то от того, что причастен к оккультному ордену, посвящен в оккультную
традицию.
Традиция русской творческой религиозной мысли казалась совершенно прерванной, ее поддерживала лишь небольшая группа представителей философской и богословской мысли, которых не признавали настоящими православными.
Мы очень дорожили этой
традицией.
Русский культурный ренессанс начала XX века революция низвергла, прервала его
традицию.
У нас на квартире происходили по старой
традиции собрания, на которых обсуждались разные духовные вопросы.
Их мышление очень отяжелено и, в сущности, ослаблено
традицией мысли, раздроблено историей.
Западные христиане, католики и протестанты, были также охвачены религиозной реакцией, хотя, в отличие от русских православных, в форме высоко культурной, они двигались потребностью возврата назад, искали твердого авторитета и
традиции.
Повсюду замечалась тяга к авторитету и
традиции.
Но перед лицом западных христианских течений эпохи я все же чувствовал себя очень «левым», «модернистом», ставящим перед христианским сознанием новые проблемы, исповедующим христианство как религию свободы и творчества, а не авторитета и
традиции.
«Правым» я называю отрицание или умаление человечности и организацию общества на принципе бесчеловечных коллективных реальностей, получивших силу
традиции.
И этим я в
традиции русской мысли, которая всегда была историософической.
Это один из показателей перерыва
традиции русской культуры.
Неточные совпадения
— Самодержавие имеет за собою трехсотлетнюю
традицию. Не забывайте, что не истекло еще трех лет после того, как вся Россия единодушно праздновала этот юбилей, и что в Европе нет государства, которое могло бы похвастать стойкостью этой формы правления.
Они представляют давно организованные партии, каждая партия имеет свою историю, свои
традиции.
Около нее вертелись юноши и девицы, или равнодушные к «политике», «принципам», «
традициям» или говорившие обо всем этом с иронией и скептицизмом стариков.
— Ну, что же я сделаю, если ты не понимаешь? — отозвалась она, тоже как будто немножко сердясь. — А мне думается, что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали, что некоторые излюбленные
традиции уже неудобны, тягостны и что нельзя жить, отрицая государство, а государство нестойко без церкви, а церковь невозможна без бога, а разум и вера несоединимы. Ну, и получается иной раз, в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
— Вехисты — правы: интеллигент не любит денег, стыдится быть богатым, это, брат,
традиция!