Неточные совпадения
У него не было никакой склонности делать карьеру, и он даже отказался от чина, который ему полагался
за то,
что более двадцати пяти лет он был почетным мировым судьей.
Когда я был в ссылке в Вологде, то побил палкой чиновника Губернского правления
за то,
что тот преследовал на улице знакомую мне барышню.
Мне еще близко то,
что сказал о себе вообще не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено
за его пределы, к другому» (фр.).].
Вернее было бы сказать,
что я люблю не жизнь, а экстаз жизни, когда она выходит
за свои пределы.
Но половая любовь и борьба
за преобладание и могущество наполняют то,
что называют «жизнью».
Верно было бы сказать,
что у меня есть напряженная устремленность к трансцендентному, к переходу
за грани этого мира.
Я боролся
за это с яростью и разрывал со всем,
что мне мешало осуществлять мою задачу.
Тоска по трансцендентному, по иному,
чем этот мир, по переходящему
за границы этого мира.
Но размышляя о своей борьбе
за свободу, я должен признать,
что эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт с окружающим миром.
Мне иногда приходило в голову,
что если я попаду в «рай», то исключительно
за то,
что не склонен к осуждению, все остальное во мне казалось не заслуживающим «рая».
Я считаю большим приобретением уже то,
что лет 30 тому назад я думал,
что знаю гораздо больше,
чем это думаю о нынешнем состоянии моих знаний, хотя
за 30 лет мои знания очень возросли.
Я никогда не думал,
что мне приходилось испытывать особенные преследования и «страдания
за идею».
Я очень мало написал
за это время, несмотря на то,
что я вообще пишу легко и принадлежу к продуктивным писателям.
Он долго жил
за границей и приехал в Петербург, вооруженный греческой и европейской культурой более,
чем кто-либо.
Трагизм положения увеличился еще оттого,
что творцы культуры начала века встретились
за рубежом с очень неблагоприятной средой, образовавшейся из гражданской войны.
Если бы я во
что бы то ни стало стоял
за наименование, то я бы ему ответил: «Твой критерий формально верный, но ошибка твоя в утверждении,
что православие это ты, православие это не ты, а я».
И каждый раз с пронизывающей меня остротой я ощущаю,
что существование мира не может быть самодостаточным, не может не иметь
за собой в еще большей глубине Тайны, таинственного Смысла.
Молодые люди, во всем склонные видеть явления оккультного характера, говорили то,
что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами, то,
что она покончила с собой, потому
что была осуждена Штейнером
за плохое исполнение его поручений.
У меня было такое впечатление,
что он сводил счеты
за то,
что, соглашаясь с глазу на глаз, не будучи согласен, он отыгрывался в ругательных статьях.
Меня очень огорчило, когда я уже
за границей получил известие,
что Любек кончил жизнь самоубийством.
Скажу только,
что русская православная атмосфера
за рубежом может лишь оттолкнуть от православия человека, который дорожит истиной, правдой и духовной свободой.
Правда романтиков в недовольстве конечностью и закованностью этого мира, в устремленности к тому,
что лежит
за пределами рационального порядка.
То,
что казалось устойчивым и прочным, опрокидывается с большой легкостью вулканическими силами, которые всегда скрыты
за кажущейся гармонией.
Мне казалось,
что настоящая жизнь —
за всем этим.
Вспоминаю,
что приблизительно
за месяц до февральской революции у нас в доме сидели один меньшевик и один большевик, старые знакомые, и мы беседовали о том, когда возможна в России революция и свержение самодержавной монархии.
Одни укоряли меня
за эту книгу, другие укоряли
за то,
что я отказался от нее.
Могу сказать,
что за это трудное время я никогда не изменял себе.
Я был убежден,
что вина и ответственность
за ужасы революции лежат прежде всего на людях старого режима и
что не им быть судьями в этих ужасах.
Я потом начал сознавать,
что ответственность
за духоборческий, враждебный духовной культуре характер русской революции лежит на деятелях русского ренессанса начала XX века.
Даже когда была введена обязательная трудовая повинность и пришлось чистить снег и ездить
за город для физических работ, я совсем не чувствовал себя подавленным и несчастным, несмотря на то,
что привык лишь к умственному труду и чувствовал физическую усталость.
Но я все-таки два раза был арестован, сидел в Чека и Гепеу, хотя и недолго, и,
что гораздо важнее, был выслан из России и уже двадцать пять лет живу
за границей.
Меня пригласили к следователю и заявили,
что я высылаюсь из советской России
за границу.
Но прошло около двух месяцев, прежде
чем удалось выехать
за границу.
Я почувствовал,
что эмиграция правого уклона терпеть не может свободы и ненавидит большевиков совсем не
за то,
что они истребили свободу.
Путешествие и особенно отъезд из дому мне всегда были трудны и я нервничал, несмотря на то,
что с детства я часто ездил
за границу.
Но это значило,
что бессмертие признавалось лишь
за сверхчеловеческим, божественным, а не
за человеческим.
Но
что это было
за самопознание?
По-прежнему я думаю,
что самое главное — достигнуть состояния подъема и экстаза, выводящего
за пределы обыденности, экстаза мысли, экстаза чувства.
Женщину же, которая способствовала его развитию, он забывал, сохранял, впрочем, благодарную память
за то,
что она развила его.
Я не думал о том,
что исход может быть смертельный, и не испытывал страха, как об этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая
за мной сестра милосердия Т.С. Ламперт, наш друг.
С этим связано и то,
что меня более всего мучило в направлениях, сложившихся в эмиграции
за последние два года.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка,
за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший
за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сидят они двое
за чаем, ни о
чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой,
за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его
за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове ты?
За столом, для лучшего вида, рассадил всех по росту, а не по уму, так
что ослам доставались лучшие куски, умным — оглодки.