Неточные совпадения
С одной стороны, я переживаю все события
моей эпохи, всю судьбу мира как события, происходящие со мной, как собственную судьбу, с
другой стороны, я мучительно переживаю чуждость мира, далекость всего,
мою неслиянность ни с чем.
Глубина
моего существа всегда принадлежала чему-то
другому.
В детстве мне было известно, что
мои родители были
друзья обергофмейстерины княгини Кочубей, которая имела огромное влияние на Александра III.
Мне еще близко то, что сказал о себе вообще не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«
Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к
другому» (фр.).].
Что меня всегда поражало, так эта
моя большая способность, чем у
других интеллигентов, к общению с простым народом.
Один из них был даже
моим другом.
В этом я не сходился с
моим другом Л. Шестовым.
В это время, перед ссылкой, я познакомился с человеком, который остался
моим другом на всю жизнь, быть может, единственным
другом, и которого я считаю одним из самых замечательных и лучших людей, каких мне приходилось встречать в жизни.
Среди вологодских ссыльных
моего времени были и
другие явления.
Она была
моим большим
другом, всегда очень обо мне заботилась.
Всю
мою жизнь, когда я входил в готический храм на католическую мессу, меня охватывало странное чувство воспоминания о чем-то очень далеком, как бы происходившем в
другом воплощений.
Когда я рассказал некоторым православным
друзьям этот сон, то мне сказали, что это выражение
моей гордости.
Самым большим
моим другом был Акимушка.
Я порвал отношения с
моими старыми
друзьями В. Ивановым и М. Гершензоном, так как видел в их поведении приспособление и соглашательство.
Мои друзья католики в конце концов поняли, что меня нельзя считать выразителем православной церковной мысли, что меня следует рассматривать как индивидуального христианского философа.
Отношения у нас странные потому, что он мне прощает
мои, враждебные ему, совсем не ортодоксальные мысли, которые не прощает
другим.
В журнале почти исключительно писала молодежь, и лишь изредка появлялись статьи старшего поколения, Маритена,
мои и
других.
Я вообще замечал, что
друзья иногда меньше обращали внимания на главное в
моей мысли, чем враги.
Много раз в
моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию.
Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
В.И. постоянно у нас бывал, был
другом дома, объяснялся мне в любви, целовал в плечо, называл себя
моим последователем.
Из книг
другого типа: «Судьба человека в современном мире», которая гораздо лучше формулирует
мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX века, и «Русская идея».
Мое понимание христианства всегда было эсхатологическим, и всякое
другое понимание мне всегда казалось искажением и приспособлением.
Парадокс
моего существования в том, что, будучи асоциален и антисоциален в одном смысле, в
другом смысле я был очень социален, так как стремился к социальной правде и справедливости, к социальному освобождению, к братской общности людей.
Но я не согласен, чтобы
моя ценность и ценность
другого существующего определялась порядком целого, общего.
Иногда кажется, что
мой человеческий мир не похож на
другие человеческие миры и что
мой Бог не похож на Бога
других людей.
Друзья мои, вам жаль поэта: // Во цвете радостных надежд, // Их не свершив еще для света, // Чуть из младенческих одежд, // Увял! Где жаркое волненье, // Где благородное стремленье // И чувств и мыслей молодых, // Высоких, нежных, удалых? // Где бурные любви желанья, // И жажда знаний и труда, // И страх порока и стыда, // И вы, заветные мечтанья, // Вы, призрак жизни неземной, // Вы, сны поэзии святой!
В продолжение вечера я несколько раз нарочно старался вмешаться в их разговор, но она довольно сухо встречала мои замечания, и я с притворной досадой наконец удалился. Княжна торжествовала; Грушницкий тоже. Торжествуйте,
друзья мои, торопитесь… вам недолго торжествовать!.. Как быть? у меня есть предчувствие… Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадывал, будет она меня любить или нет…
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Так точно думал
мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный
другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее,
мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни
мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй
мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В
мой угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые
друзья!
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку
моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен
другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш
друг!