Неточные совпадения
С одной стороны, я переживаю все события моей эпохи, всю судьбу
мира как события, происходящие со мной, как собственную судьбу, с
другой стороны, я мучительно переживаю чуждость
мира, далекость всего, мою неслиянность ни с чем.
Я не думал, что я лучше
других людей, вкорененных в
мир, иногда думал, что я хуже их.
И для одного человека
мир совсем иной, чем для
другого, иным представляется.
Человек не может, не должен в своем восхождении улететь из
мира, снять с себя ответственность за
других.
Эрос имеет и
другое происхождение, происходит из иного
мира.
Мир не должен был бы знать, что два существа любят
друг друга.
В ней есть проникновение в красоту лица
другого, видение лица в Боге, победа над уродством, торжествующим в падшем
мире.
И в том и
другом случае я отталкивался от довольства «
миром сим», хотел выйти из этого
мира к иному
миру.
Я, очевидно, был «мистическим анархистом» в
другом смысле, и тип мистического анархиста того времени мне был чужд, Я и сейчас мистический анархист в том смысле, что Бог для меня есть прежде всего свобода и Освободитель от плена
мира, Царство Божье есть царство свободы и безвластия.
Исходной была для меня интуиция о человеке, о свободе и творчестве, а не о Софии, не об освящении плоти
мира, как для
других.
Я делал вид, что нахожусь в этих реальностях внешнего
мира, истории, общества, хотя сам был в
другом месте, в
другом времени, в
другом плане.
Я вижу сидящими многих своих хороших знакомых и
друзей из православного
мира.
Я обыкновенно вторгался как представитель иного
мира, хотя я, может быть, более
других русских усвоил себе характер французского мышления.
Меня всегда поражало, что
мир мужской и
мир женский, даже когда есть подлинная любовь и интимное общение, оказываются замкнутыми и непроницаемыми
друг для
друга.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию.
Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый
мир общения.
Из книг
другого типа: «Судьба человека в современном
мире», которая гораздо лучше формулирует мою философию истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX века, и «Русская идея».
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои!
Пускай в душевной глубине
И всходят и зайдут оне. //..........
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь. //..........
Лишь жить в самом себе умей:
Есть целый
мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум…
Но для человека, не порабощенного этой объективностью, таинственность
мира не исчезает, она лишь переходит в
другую сферу.
Человек несет в себе особый
мир, с трудом понятный
другим людям.
Иногда кажется, что мой человеческий
мир не похож на
другие человеческие
миры и что мой Бог не похож на Бога
других людей.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно
другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в
другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
— Вот — дура! Почти готова плакать, — сказала она всхлипнув. — Знаешь, я все-таки добилась, что и он влюбился, и было это так хорошо, такой он стал… необыкновенно удивленный. Как бы проснулся, вылез из мезозойской эры, выпутался из созвездий, ручонки у него длинные, слабые, обнимает, смеется… родился второй раз и — в
другой мир.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в
мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Ибо, встретившись где-либо на границе, обыватель одного города будет вопрошать об удобрении полей, а обыватель
другого города, не вняв вопрошающего, будет отвечать ему о естественном строении
миров.
И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и вновь отдал
миру подробный отчет. «Бригадир же, видя Евсеича о правде безнуждно беседующего, убоялся его против прежнего не гораздо», — прибавляет летописец. Или, говоря
другими словами, Фердыщенко понял, что ежели человек начинает издалека заводить речь о правде, то это значит, что он сам не вполне уверен, точно ли его за эту правду не посекут.
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю, собрались они около колокольни, стали судить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока — самого древнего в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и
мир и Евсеич
друг другу в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец
мир сказал:
Науки бывают разные; одни трактуют об удобрении полей, о построении жилищ человеческих и скотских, о воинской доблести и непреоборимой твердости — сии суть полезные;
другие, напротив, трактуют о вредном франмасонском и якобинском вольномыслии, о некоторых якобы природных человеку понятиях и правах, причем касаются даже строения
мира — сии суть вредные.