Неточные совпадения
Автор вспоминает о
других людях и событиях и говорит больше всего о себе.
В познании о себе самом человек приобщается к тайнам, неведомым в отношении к
другим.
С одной стороны, я переживаю все события моей эпохи, всю судьбу мира как события, происходящие со мной, как собственную судьбу, с
другой стороны, я мучительно переживаю чуждость мира, далекость всего, мою неслиянность ни с чем.
Глубина моего существа всегда принадлежала чему-то
другому.
Единственное оправдание, что тема вновь будет возникать в
другой связи и
другой обстановке.
С трудом выразима та положительная ценность, которая получена от общения с душой
другого.
Некоторые
друзья шутя называли меня врагом рода человеческого.
В детстве мне было известно, что мои родители были
друзья обергофмейстерины княгини Кочубей, которая имела огромное влияние на Александра III.
Известный старец Парфений был ее духовником и
другом, ее жизнь была им целиком определена.
Там была Киево-Печерская лавра, Никольский монастырь и много
других церквей.
Там была Аскольдова могила, кладбище на горе над Днепром, где похоронена бабушка и
другие мои предки.
По
другую сторону Крещатика, главной улицы с магазинами между двумя горами, жила буржуазия.
С этим связана и
другая черта — некоторое самодурство.
Жандармы и полиция знали, что отец на «ты» с губернатором,
друг генерал-губернатора, имеет связи в Петербурге.
Брат был человек очень одаренный, хотя совсем в
другом направлении, чем я, очень добрый, но нервно больной, бесхарактерный и очень несчастный, не сумевший реализовать своих дарований в жизни.
Она была близким
другом моей матери, и в моем детстве мы часто у них жили.
Но в коллективной атмосфере военного учебного заведения я был резким индивидуалистом, очень отъединенным от
других.
Но ввиду знания языков, я имел в этом преимущество перед
другими кадетами.
Лучше
других предметов я знал историю и естествознание.
Поступив в университете на естественный факультет, я лучше
других студентов ориентировался в естественных науках.
И это относится не только ко мне, но в такой же степени к
другим.
Семья брата была для меня первым выходом из аристократической среды и переходом в
другой мир.
У меня было острое чувство своей особенности, непохожести на
других.
Внешне я не только не старался подчеркнуть свою особенность, но наоборот, всегда старался сделать вид, притвориться, что я такой же, как
другие люди.
Шатобриана, то меня поразила одна черта сходства с ним, несмотря на огромное различие в
других отношениях.
Мне еще близко то, что сказал о себе вообще не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к
другому» (фр.).].
По-настоящему жил я в
другом плане.
Для меня не ставилась проблема «плоти» как, например, у Мережковского и
других, для меня ставилась проблема свободы.
Тут, может быть, и нет противоречия, потому что мечта относится к одному, реализм же к совсем
другому.
Я не мог примириться с тем, что это мгновение быстро сменяется
другим мгновением.
Толстого, с Иваном Карамазовым, Версиловым, Ставрогиным, князем Андреем и дальше с тем типом, который Достоевский назвал «скитальцем земли русской», с Чацким, Евгением Онегиным, Печориным и
другими.
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «жизни» и много сил отдал «жизни», больше
других философов; я не любил социальной стороны жизни и всегда в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я не думал, что я лучше
других людей, вкорененных в мир, иногда думал, что я хуже их.
Но я всегда приходил как бы из
другого мира и уходил в
другой мир.
Меня притягивает всегда и во всем трансцендентное,
другое, выходящее за грани и пределы, заключающее в себе тайну.
И для одного человека мир совсем иной, чем для
другого, иным представляется.
Мне всегда было трудно интимное общение с
другим человеком, труден был разговор вдвоем.
А. Жид в своем Journal пишет, что он плохо выносил патетическое и проявление патетизма в
других людях его охлаждало.
Другая основная тема есть тема тоски.
Пол требует выхода человека из самого себя, выхода к
другому.
Мне свойственно переживание тоски и в совсем
другие мгновения, чем чудный лунный вечер.
Это, конечно, совсем не значит, что я не хотел учиться у
других, у всех великих учителей мысли, и что не подвергался никаким влияниям, никому ни в чем не был обязан.
Для меня свобода всегда означала что-то совсем
другое.
Но тут одна свобода в конце,
другая свобода в начале.
Острую жалость вызывают многие воспоминания о прошлом, о безвозвратном и сознание своей неправоты, причинение страданий
другим людям, особенно близким.
Никто не знает, что делает
другого человека счастливым или несчастным.
Что меня всегда поражало, так эта моя большая способность, чем у
других интеллигентов, к общению с простым народом.
Один из них был даже моим
другом.
Человек не может, не должен в своем восхождении улететь из мира, снять с себя ответственность за
других.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.