Неточные совпадения
В познании о себе самом человек приобщается
к тайнам, неведомым в отношении
к другим.
И это относится не только ко мне, но в такой же степени
к другим.
Мне еще близко то, что сказал о себе вообще не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением
к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы,
к другому» (фр.).].
Тут, может быть, и нет противоречия, потому что мечта относится
к одному, реализм же
к совсем
другому.
Пол требует выхода человека из самого себя, выхода
к другому.
Что меня всегда поражало, так эта моя большая способность, чем у
других интеллигентов,
к общению с простым народом.
Таким способом надеются приобщить
других к своему познанию, убедить их.
Мне всегда казалось, что приобщить
к своей мысли, убедить
других я могу лишь остротой и ясностью формулировок своей интуиции.
Я, может быть, был под впечатлением отношения
к профессорской философии, с одной стороны, Шопенгауера, с
другой — Л. Толстого.
И в том и
другом случае я отталкивался от довольства «миром сим», хотел выйти из этого мира
к иному миру.
Да и я изначально принадлежал
к другому течению в марксизме.
Это было философское обоснование революционного социализма,
к которому я стоял ближе
других сторонников критического марксизма.
Мы, конечно, принадлежим
к разным душевным типам, но многое объясняется тут и агрессивным характером той или
другой стороны.
Но с
другой стороны, человек есть образ и подобие Божье, вершина творения, он призван
к царствованию, Сын Божий стал человеком, и в Нем есть предвечная человечность.
Подозревали
друг друга в причастности
к оккультным организациям.
И молодые девушки влюблялись в тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности
к оккультным обществам, как в
другие годы и в
другой обстановке влюблялись в тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности
к центральному революционному комитету.
Переживание греховности, понятое как единственное и всеобъемлющее начало духовной жизни, не может привести
к творческому подъему и озарению, оно должно перейти в
другое переживание, чтобы произошло возрождение жизни.
У меня нет никакого рефлектирования над своим писанием, никакого интереса
к тому, найдут ли
другие хорошим то, как я написал.
Я надеюсь обратиться
к этой проблеме в
другой задуманной книге.
Обратной стороной национального самовозвеличения и бахвальства была ненависть
к другим национальностям, особенно
к соседям.
Когда молодой француз говорил о пережитом им кризисе, то обыкновенно это означало, что он перешел от одних писателей
к другим, например, от Пруста и Жида
к Барресу и Клоделю.
Я носил в себе подобный разговор, но не умел пробить средостение, принудить
к нему
другого.
Русские очень легко задевают личность
другого человека, говорят вещи обидные, бывают неделикатны, имеют мало уважения
к тайне всякой личности.
Есть уважение
к личности
другого, нежелание вторгаться в ее внутреннюю жизнь и быть неделикатным.
И я прекрасно сознаю, что человеческая природа хитра и противоречива и что вражда
к врагам свободы может превратиться в нарушение свободы
другого.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая
к безумию.
Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
Парадокс моего существования в том, что, будучи асоциален и антисоциален в одном смысле, в
другом смысле я был очень социален, так как стремился
к социальной правде и справедливости,
к социальному освобождению,
к братской общности людей.
Иерархическое чувство связано с чувством принадлежности
к какому-то целому, в котором каждый занимает свое особое место, соподчиненное
другому.
Таким образом человек превращается в орудие саморазвития, и отношение
к нему не имеет ценности в себе, как не имеет этой ценности и
другой человек.
Теперь его поглотила любимая мысль: он думал о маленькой колонии друзей, которые поселятся в деревеньках и фермах, в пятнадцати или двадцати верстах вокруг его деревни, как попеременно будут каждый день съезжаться
друг к другу в гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, без забот и морщин, смеющиеся, круглые, с ярким румянцем, с двойным подбородком и неувядающим аппетитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень…
По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук
друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, //
К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он,
друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его
к отцам // Едва ль приятно будет вам.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. //
К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен
другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш
друг!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем
к ним; ты их обяжешь; // А то, мой
друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж
к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты
к ним на той неделе зван. —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой
друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой
к О…
к тому… //
К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —