Когда я поступил в университет, это у меня доходило
до того, что я более всего любил общество евреев, так как имел, по крайней мере, гарантию, что они не дворяне и не родственники.
Я проникнут темой истории, я читал много книг по истории, но я всегда испытывал нравственное страдание при чтении исторических книг,
до того история представлялась мне преступной.
Неточные совпадения
Основная
тема моя была в
том, как дальше развить и вместе с
тем преодолеть мысль Канта, пытаясь оправдать возможность познания первореальности
до рационализации,
до обработки сознанием.
Я преодолел рационализм «просвещения», но это было гегелевское Aufhebung [Снятие; упразднение (нем.).],
то есть я не мог быть
до «просвещения» или делать вид, что я «
до».
Я
до такой степени терроризовал мою мать
тем, чтобы она никогда не употребляла слова жид, что она даже не решалась говорить еврей и говорила «израелит».
Когда я ближе познакомился с современной католической и протестантской мыслью,
то я был поражен,
до чего моя проблема творчества им чужда, чужда и вообще проблематика русской мысли.
Вспоминаю, что приблизительно за месяц
до февральской революции у нас в доме сидели один меньшевик и один большевик, старые знакомые, и мы беседовали о
том, когда возможна в России революция и свержение самодержавной монархии.
Возврата нет к
тому, что было
до большевистской революции, все реставрационные попытки бессильны и вредны, хотя бы
то была реставрация принципов февральской революции.
Когда мы переехали по морю советскую границу,
то было такое чувство, что мы в безопасности,
до этой границы никто не был уверен, что его не вернут обратно.
Когда у французов бывает человек, которого они называют cher ami [Дорогой друг (фр.).], и он уходит,
то ему говорят «à bientôt, cher ami» [
До скорой встречи, дорогой друг (фр.).], надеясь, что он придет не раньше чем через год.
Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть
до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова //
До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
В свою деревню в
ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору // В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные
до плеч.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.