Неточные совпадения
Я не чувствовал себя входящим
в средне-общее состояние человеческой жизни.
Соборность мне более всего близка
в чувстве
общей вины, ответственности всех за всех.
Когда я студентом вступил
в общение со студенческими революционными кружками, то я имел огромные преимущества перед товарищами по своим философским познаниям и
общему образованию.
Я никогда, ни
в своей философии, ни
в своей жизни не хотел подчиниться власти
общего, общеобязательного, обращающего индивидуально-личное, неповторимое
в свое средство и орудие.
Я готов себя сознать романтиком вот по каким чертам: примат субъекта над объектом, противление детерминизму конечного и устремление к бесконечному, неверие
в достижение совершенства
в конечном, интуиция против дискурсии, антиинтеллектуализм и понимание познания как акта целостного духа, экзальтация творчества
в человеческой жизни, вражда к нормативизму и законничеству, противоположение личного, индивидуального власти
общего.
Первые дни
в огромном
общем помещении я прочел ряд докладов.
Наша
общая жизнь прошла
в духовном общении, и я многим духовно обязан этому общению.
Прежде чем был учрежден
общий академический паек, который очень многие получили, был дан паек двенадцати наиболее известным писателям, которых
в шутку называли бессмертными.
Принес сознание конфликта личности и мировой гармонии, индивидуального и
общего, неразрешимого
в пределах истории.
Было
общее впечатление жизни
в довольстве и благополучии, интеллектуальном и материальном.
Я могу сказать, что у меня был опыт изначальной свободы, и,
в связи с ней, и творческой новизны, и зла, был острый опыт о личности и ее конфликте с миром
общего, миром объективации, опыт выхода из власти
общего, был опыт человечности и сострадания, был опыт о человеке, который есть единственный предмет философии.
Ничто «
общее» не может утешить «индивидуальное» существо
в его несчастной судьбе.
Сам познающий себя человек стушевывался,
в нем оставались лишь
общие черты, исчезало необщее выражение лица.
В отношении ко мне самому как познаваемому исчезает объективация, отчуждение, поглощение индивидуального
общим, и это великое преимущество, которое дает надежду, что познание будет экзистенциальным.
Я принадлежу к тому типу людей и к той небольшой части поколения конца XIX и начала XX века,
в которой достиг необычайной остроты и напряженности конфликт личности, неповторимой индивидуальности, с
общим и родовым.
Я принужден жить
в эпоху,
в которой торжествует сила, враждебная пафосу личности, ненавидящая индивидуальность, желающая подчинить человека безраздельной власти
общего, коллективной реальности, государству, нации.
Кирхегардт, с которым я познакомился очень поздно, родствен мне лишь
в одном мотиве,
в восстании индивидуального против
общего,
в остальном же скорее враждебен.
Татьяна вслушаться желает // В беседы,
в общий разговор; // Но всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой.
Неточные совпадения
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых
в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам,
в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»