Неточные совпадения
И сейчас я с
любовью вхожу
в столярную мастерскую.
Я никогда не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных с ролью
любви; для меня всегда было
в этом что-то неприятное, мне всегда казалось, что это меня не касается, у меня не было интереса к этому, даже когда речь шла о близких людях.
Эта
любовь человека, который имеет потребность
любви, но с трудом может ее выражать
в отношении к людям.
Я часто испытывал жгучую тоску
в чудный лунный вечер
в прекрасном саду,
в солнечный день
в поле, полном колосьев, во встрече с прекрасным образом женщины,
в зарождении
любви.
Я был так же одинок
в своей аристократической
любви к свободе и
в своей оценке личного начала, как всю жизнь.
Я не видел этой
любви к свободе ни у господствующих слоев старого режима, ни
в старой революционной интеллигенции, ни
в историческом православии, ни у коммунистов и менее всего
в новом поколении фашистов.
Эротическая
любовь коренится
в поле и без пола ее нет.
Природа любви-эроса очень сложная и противоречивая и создает неисчислимые конфликты
в человеческой жизни, порождает человеческие драмы.
Любовь, которой пожертвовали и которую подавили во имя свободы или жалости, идет
в глубину и приобретает особый смысл.
Мне противны были люди, находящиеся
в безраздельной власти
любви.
Но
в дионисической стихии
любви есть правда возвышения над властью закона.
Любовь так искажена, профанирована и опошлена
в падшей человеческой жизни, что стало почти невозможным произносить слова
любви, нужно найти новые слова.
Социальные ограничения прав
любви вызывали во мне бурный протест, и
в разговорах на эту тему мне случалось приходить
в бешенство.
Любовь есть интимно-личная сфера жизни,
в которую общество не смеет вмешиваться.
Когда речь идет о
любви между двумя, то всякий третий лишний, писал я
в книге «О назначении человека».
Когда
любовь погружается
в обыденность, то она охлаждается и постепенно угасает.
В ней социализация
любви означает ее подавление.
В этом трагизм
любви в жизни человеческих обществ.
Кстати сказать, несмотря на мою большую
любовь к Л. Толстому, я всегда относился отрицательно и враждебно к идее, положенной
в основу «Анны Карениной».
Настоящий вопрос не
в праве на развод, который, конечно, должен быть признан, а
в обязанности развода при прекращении
любви.
Его письма с каторги к жене представляют собой документ
любви, редко встречающийся
в человеческой жизни.
В женской
любви есть возможность ее превращения
в стихию демоническую.
В этом смертельная опасность женской
любви.
В женской
любви есть магия, но она деспотична.
А
в большинстве случаев
любовь нельзя разделить.
Я еще понимал и ценил провансальских трубадуров, которые впервые
в истории культуры внесли идеальную любовь-влюбленность.
В сильной эмоции
любви есть глубина бесконечности.
Любовь есть прорыв
в объективированном природном и социальном порядке.
Но
любовь не обладает способностью к развитию
в этом мире.
Отношение между
любовью эротической и
любовью каритативной, между
любовью восходящей, притяжением красоты и высоты, и
любовью нисходящей, притяжением страдания и горя
в этом низинном мире, есть огромная и трудная тема.
Соловьева,
в противоположность его персоналистическому учению о
любви, был силен эрос платонический, который направлен на вечную женственность Божью, а не на конкретную женщину.
Любовь,
в сущности, не знает исполнившихся надежд.
В социальной стороне
любви я себя чувствовал революционером и требовал революции
в этой области.
Перед отъездом
в ссылку одна прекрасная женщина сказала мне на прощанье: «Dans la vie rien n’est beau que d’aimer, rien n’est vrai que de souffrir» [«
В жизни нет ничего прекраснее, чем
любовь, и ничего правдивее, чем страдание» (фр.).
Читал я также
в это время святоотеческую литературу, но большой
любовью к ней не проникся.
Бог присутствует не
в имени Божьем, не
в магическом действии, не
в силе этого мира, а во всяческой правде,
в истине, красоте,
любви, свободе, героическом акте.
В Бога можно верить лишь
в том случае, если есть Бог-Сын, Искупитель и Освободитель, Бог жертвы и
любви.
Это есть тайна
любви, нужда любящего
в любимом.
В этой атмосфере было много бессознательной лживости и самообмана, мало было
любви к истине.
В известном смысле можно было бы сказать, что
любовь к творчеству есть нелюбовь к «миру», невозможность остаться
в границах этого «мира».
Но должен сказать, что
в этой совершенно эмоциональной книге, отражающей бурную реакцию против тех дней, я остался верен моей
любви к свободе.
Периодически являются люди, которые с большим подъемом поют: «От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки
в крови, уведи меня
в стан умирающих за великое дело
любви».
Но сам я горячо люблю Россию, хотя и странною
любовью, и верю
в великую, универсалистическую миссию русского народа.
Любовь есть опыт проникновения
в эту тайну, но тайна уходит
в большую глубину.
Люди выражали больше единомыслия со мной и больше
любви ко мне, чем это
в действительности было.
Во всяком моральном акте, акте
любви, милосердия, жертвы наступает конец этого мира,
в котором царят ненависть, жестокость, корысть.
Я очень ценил и ценю многие мотивы русской религиозной мысли: преодоление судебного понимания христианства, истолкование христианства как религии Богочеловечества, как религии свободы,
любви, милосердия и особой человечности, более, чем
в западной мысли выраженное эсхатологическое сознание, чуждость инфернальной идее предопределения, искание всеобщего спасения, искание Царства Божьего и правды Его.
Нужно помнить, что притчи обращены к простому народу той эпохи, к среднему человеку, которому мало понятна бескорыстная
любовь к Богу и божественному, они сказывались
в ограниченных рамках пространства и времени.
Так, например, во мне совмещается духовная революционность с большой ролью привычки
в моей жизни, анархизм по чувству и убеждению с
любовью к установившемуся порядку
в своей жизни.
Есть откровение
любви в смерти.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!