Не знаю, был я рад встретить его или нет. Гневное сомнение
боролось во мне с бессознательным доверием к его словам. Я сказал: «Его рано судить». Слова Бутлера звучали правильно; в них были и горький упрек себе, и искренняя радость видеть меня живым. Кроме того, Бутлер был совершенно трезв. Пока я молчал, за фасадом, в глубине огромного двора, послышались шум, крики, настойчивые приказания. Там что-то происходило. Не обратив на это особенного внимания, я стал подниматься по лестнице, сказав Бутлеру:
Неточные совпадения
— Ну,
я боролся что было сил
во мне, — ты сама видела, — хватался за всякое средство, чтоб переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине — и теперь только вижу два выхода из этого положения…
— Вышел
я тогда от тебя
во мрак, бродил по улицам и
боролся с собою.
Да, именно, именно. Потому-то
я и боюсь I,
я борюсь с ней,
я не хочу. Но почему же
во мне рядом и «
я не хочу» и «
мне хочется»? В том-то и ужас, что
мне хочется опять этой вчерашней блаженной смерти. В том-то и ужас, что даже теперь, когда логическая функция проинтегрирована, когда очевидно, что она неявно включает в себя смерть,
я все-таки хочу ее губами, руками, грудью, каждым миллиметром…
— Нет,
я исполнился гневом против всех и всего; но еще божья милость велика, что он скоро затих
во мне; зато
мною овладели два еще горшие врага: печаль и уныние, которых
я до сих пор не победил, и как
я ни
борюсь, но
мне непрестанно набегают на душу смрадом отчаяния преисполненные волны и как бы ропотом своим шепчут
мне: «Тебе теперь тяжело, а дальше еще тягчее будет…»
Он появился в большом нагольном овчинном тулупе, с поднятым и обвязанным ковровым платком воротником, скрывавшим его волосы и большую часть лица до самых глаз, но
я, однако, его, разумеется, немедленно узнал, а дальше и мудрено было бы кому-нибудь его не узнать, потому что, когда привозный комедиантом великан и силач вышел в голотелесном трике и, взяв в обе руки по пяти пудов, мало колеблясь, обнес сию тяжесть пред скамьями, где сидела публика, то Ахилла, забывшись, закричал своим голосом: „Но что же тут
во всем этом дивного!“ Затем, когда великан нахально вызывал
бороться с ним и никого на сие состязание охотников не выискивалось, то Ахилла, утупя лицо в оный, обвязанный вокруг его головы, ковровый платок, вышел и схватился.