Неточные совпадения
Я человек
более драматический,
чем лирический, и это должно отпечатлеться на моей автобиографии.
Личность человеческая
более таинственна,
чем мир.
У него не было никакой склонности делать карьеру, и он даже отказался от чина, который ему полагался за то,
что более двадцати пяти лет он был почетным мировым судьей.
В сущности, мать всегда была
более француженка,
чем русская, она получила французское воспитание, в ранней молодости жила в Париже, писала письма исключительно по-французски и никогда не научилась писать грамотно по-русски, будучи православной по рождению, она чувствовала себя
более католичкой и всегда молилась по французскому католическому молитвеннику своей матери.
Это уже был мир несколько иной,
чем Печерск, мир дворянский и чиновничий,
более тронутый современной цивилизацией, мир, склонный к веселью, которого Печерск не допускал.
Я всегда мечтал о деревне и надеялся,
что отец купит новое имение, хотя бы
более скромное.
Отец мой потом смеялся над моим социализмом и говорил,
что я барин-сибарит
более,
чем он.
Я совершенно неспособен испытывать чувства ревности, мне не свойствен аффект зависти, и нет ничего
более чуждого мне,
чем мстительность, у меня атрофировано совершенно всякое чувство иерархического положения людей в обществе, воля к могуществу и господству не только мне несвойственна, но и вызывает во мне брезгливое отвращение.
Нет ничего мне
более чуждого,
чем гордая манера себя держать.
Если гордость была в
более глубоком пласте,
чем мое внешнее отношение к людям, то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое я совсем не склонен рассматривать как свою добродетель.
Более духовный,
чем душевный человек.
Но ничего
более мучительного для меня не было,
чем мои эмоциональные отношения с людьми.
Мир, раскрывавшийся во мне,
более настоящий мир,
чем мир экстериоризированный.
Герои великих литературных произведений казались мне
более реальными,
чем окружающие люди.
Получилась созданная мною биография существа, которое представлялось мне очень реальным, во всяком случае
более реальным,
чем мои товарищи по корпусу.
Я думаю,
что юность
более тоскует,
чем обычно думают.
Во мне раскрывался мир
более прекрасный,
чем этот «объективный» мир, в котором преобладает уродство.
Для меня характерно,
что у меня не было того,
что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня может быть восстание против низких и ложных идей о Боге во имя идеи
более свободной и высокой. Я объясню это, когда буду говорить о Боге.
Я, в сущности,
более чувствовал человеческое несчастье,
чем человеческий грех.
Но моя слабость и мое несчастье было в том,
что моя жалость была
более пассивной,
чем активной.
Я должен был производить впечатление
более равнодушного,
чем жалостливого.
Более того, мне часто думалось,
что я не хочу счастья и даже боюсь счастья.
Меня
более всего мучит,
что у меня бывало жестокое забвение, выпадение людей из памяти.
Я в глубине души, в
более глубоком слое,
чем умственные теории, поверил в первичную реальность духа и лишь во вторичную, отраженную, символически-знаковую реальность внешнего, так называемого «объективного» мира, природного и исторического.
Но мистика гностического и профетического типа мне всегда была ближе,
чем мистика, получившая официальную санкцию церквей и признанная ортодоксальной, которая, в сущности,
более аскетика,
чем мистика.
Хотя я никогда не был человеком школы, но в философии я все-таки
более всего прошел школу Канта,
более самого Канта,
чем неокантианцев.
Но что-то от Канта осталось у меня на всю жизнь, и теперь я это чувствую
более,
чем когда-либо.
Философия нового времени, начиная с Декарта, была в известном смысле
более христианской,
чем средневековая схоластическая философия.
Кант очень христианский философ,
более христианский,
чем Фома Аквинат.
Меня отталкивало
более всего,
что они не являются духовными революциями,
что дух ими совсем отрицается или остается старым.
Когда я поступил в университет, это у меня доходило до того,
что я
более всего любил общество евреев, так как имел, по крайней мере, гарантию,
что они не дворяне и не родственники.
В конце 90 годов образовалось марксистское течение, которое стояло на гораздо
более высоком культурном уровне,
чем другие течения революционной интеллигенции.
Это странно, потому
что по внешнему своему обличью я был дальше других социал-демократов интеллигентов от рабочей среды, я все-таки был барином и человеком интеллектуальным
более всех.
По личному опыту должен сказать,
что тюрьма в старом режиме была
более патриархальным и мягким учреждением,
чем усовершенствованная тюрьма в советском режиме.
То,
что называли моим индивидуализмом, мое обостренное переживание личной судьбы, было
более всего связано с Достоевским и Ибсеном.
Это было также острое переживание конфликта между личностью и обществом, которое мне было, может быть,
более свойственно,
чем другим представителям идеалистического движения.
В критическом марксизме я представлял
более левое течение,
чем П. Струве.
Струве всегда был гораздо
более политиком,
чем я, и он поворачивал от социализма к либерализму и национализму.
Красивая природа меня
более привлекала,
чем содержание съездов.
Он долго жил за границей и приехал в Петербург, вооруженный греческой и европейской культурой
более,
чем кто-либо.
И в общении с Мережковскими я делался
более православным,
чем, может быть, был на самом деле.
Эти религиозно-философские круги мне казались
более серьезными,
чем литературные круги Петербурга.
Мать моя была полуфранцуженка, по воспитанию и складу своему
более француженка,
чем русская.
Нет для меня ничего
более чуждого,
чем идея космической гармонии.
Я поражен глубоким несчастьем человека еще
более,
чем его грехом.
Нет ничего мне
более чуждого,
чем довольство миром,
чем оправдание миропорядка.
Для
более радикального обращения в православие в мое время началось особенное увлечение восточными отцами церкви, которым нередко приписывали то,
чего у них найти нельзя.
Но греческих отцов церкви я всегда ценил гораздо
более,
чем западных,
чем схоластиков.
В те годы часто
более искали экстаза,
чем истины.
Я стал христианином не потому,
что перестал верить в человека, в его достоинство и высшее назначение, в его творческую свободу, а потому,
что искал
более глубокого и прочного обоснования этой веры.
Неточные совпадения
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; //
Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… //
Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… //
Чего ж вам
более, друзья? // Благословенные края!
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, //
Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида
более и
более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Историю… — тут Чичиков остановился, и оттого ли,
что перед ним сидел генерал, или просто чтобы придать
более важности предмету, прибавил: — историю о генералах, ваше превосходительство.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.