Неточные совпадения
Неприятие любой земной тирании влечет
его к
Богу; при условии, однако, что этот
Бог — тоже свободолюбец и вольнодумец, почти анархист: «Спасение, которое не было бы свободным и не исходило бы от человека свободного, ничего не сказало бы нам», — говорит
Бог — Пеги в «Невинных святых» (фр.).
Невозможность для человека высокого сознания признать и узнать
Бога, может быть, есть лишь невозможность принять человека, верующего в
Бога,
его искажающие идеи о
Боге, отражающие
его собственное рабство,
его жесты благочестия.
Нельзя принять
Бога, если
Бог сам не принимает на себя страданий мира и людей, если
Он не есть
Бог жертвенный.
Бог не есть бытие, и к
Нему неприменимы категории бытия, всегда принадлежавшие мышлению.
Мое отношение к
Богу экзистенциально драматическое и в
него входят борения.
Рациональное богопознание есть ложное богопознание, потому что
оно снимает Тайну, отрицает Тайну
Бога.
Но у Бёме она в
Боге, как
Его темное начало, у меня же вне
Бога.
Это относится лишь к Gott, а не к Gottheit [Gott —
Бог; Cottheit — Божественность (
нем.).], ибо о невыразимом Gottheit ничего нельзя мыслить.
Он говорил, что восковую свечечку предпочитает
Богу.
Он сказал мне на ухо: «Я молюсь
Богу, но не вашему, а Озирису, Озирису».
Социальные категории власти и господства я считаю непереносимыми на
Бога и
Его отношение к человеку и миру.
Он верил в
Бога в деистическом смысле.
Бог открывает Себя миру,
Он открывает Себя в пророках, в Сыне, в Духе, в духовной высоте человека, но
Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю тьму.
Бог не имеет власти, потому что на
Него не может быть перенесено такое низменное начало, как власть.
И отношение к
Богу определяется не как зависимость человека, а как
его свобода.
Эта первичная истина затемнена и даже закрыта падшестью человека,
его экстериоризацией,
его отпадением не только от
Бога, но и от собственной человеческой природы.
Эпиграфом своей книги «Смысл творчества» я взял из Ангелуса Силезиуса: «Ich weiss dass ohne mich Gott nicht ein Nu kann leben, werd ich zu nicht, er muss von Noth den Geist aufgeben» [«Я знаю, что без меня
Бог не может прожить ни одного мгновения, превратись я в ничто,
он, лишившись меня, испустит дух» (
нем.).].
Отрицание
Бога возможно лишь на поверхности,
оно невозможно в глубине.
Все эти искатели праведной жизни в
Боге, которых я встречал в большом количестве, были революционерами, хотя революционность
их была духовная, а не политическая.
И вдруг у
него явилась мысль, что
Бога нет.
Он почувствовал, что если
Бога нет, то и ничего нет, есть лишь совершенное ничто и тьма.
Потом в глубине ничто и тьмы вдруг начал загораться свет,
он вновь поверил, что есть
Бог, «ничто» превратилось в мир, ярко освещенный солнцем, все восстановилось в новом свете.
Бог открывает себя миру, но
Он не управляет этим миром.
Я не сомневаюсь в существовании
Бога, но у меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что
они, ортодоксы, мыслящие отношения между
Богом и человеком социоморфически, как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я.
Для уяснения моей мысли очень важно понять, что для меня творчество человека не есть требование человека и право
его, а есть требование
Бога от человека и обязанность человека.
Дерзновение творчества было для меня выполнением воли
Бога, но воли не открытой, а сокрытой,
оно менее всего направлено против
Бога.
Человек ждет рождения в
нем Бога.
Бог ждет рождения в
Нем человека.
В глубине Божественной жизни есть предвечная человечность, есть драма отношений
Бога и
Его другого, божественного и человеческого.
Я
ему сказал: «Зачем же Вы ходите на такие лекции, как мои?» Ответ был неожиданный: «Я хочу, чтобы мне опровергли доказательства против веры в
Бога».
Он пережил патетически, страстно, мучительно и с необычайным талантом выразил тему: как возможна высота, героизм, экстаз, если нет
Бога, если
Бога убили.
Если нет
Бога, то есть если нет высшей сферы свободы, вечной и подлинной жизни, нет избавления от необходимости мира, то нельзя дорожить миром и тленной жизнью в
нем.
И
их так усердно и так принудительно применяли, что стало стыдно употреблять священное слово
Бог.
О,
Бог совсем, совсем не то, что о
Нем думают.
Интересно, что Ницше опять возвращается к греческому сознанию, у
него бессмертен не человек, человек обречен на исчезнование, у
него бессмертен новый
бог, сверхчеловек, да и то не по-настоящему.
Окончательная победа
Бога над силами ада не может быть разделением на два царства, Божье и диавольское, спасенных и обреченных на вечную муку,
оно может быть лишь единым царством.
Нужно совершенно отказаться от той рационалистической идеи, что
Бог есть мироправитель, что
Он царствует в этом природном мире, в мире феноменов, если употреблять гносеологическую терминологию.
Нужно помнить, что притчи обращены к простому народу той эпохи, к среднему человеку, которому мало понятна бескорыстная любовь к
Богу и божественному,
они сказывались в ограниченных рамках пространства и времени.
Сущность христианства и величайшая
его новизна была в раскрытии человечности
Бога, в боговочеловечении, в преодолении пропасти между
Богом и человеком.
Главный аргумент в защиту
Бога все же раскрывается в самом человеке, в
его пути.
Переживание богооставленности не означает отрицание существования
Бога,
оно даже предполагает существование
Бога.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь с
ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с
ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!