Неточные совпадения
Русский народ
есть в высшей степени поляризованный народ, он
есть совмещение противоположностей [Я это выразил в старом этюде «Душа России», который вошел в мою
книгу «Судьба России».].
Одиночество молодежи 30-х годов
будет более ужасно, чем одиночество поколения декабристов, и оно приведет к меланхолии [См.
книгу М. Гершензона «История молодой России».].
Это и
есть проблема отношений между гениальностью и святостью, между творчеством и спасением, не разрешенная старым христианским сознанием [Это центральная проблема моей
книги «Смысл творчества.
Это
были «Записки по всемирной истории», которые составляют три тома его собрания сочинений [См. мою
книгу «А. С. Хомяков».].
Он думал, что народ, который и
есть единственный собственник земли, передал ему земельное богатство и поручил ему владеть землей [См. об этом мою
книгу «А. С. Хомяков».].
В замечательной
книге «С того берега» он предупреждает, что внутренний варвар идет, и с большой прозорливостью предвидит, что образованному меньшинству жить
будет хуже.
Стыдно
было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки» [См. мою
книгу «Константин Леонтьев.
Это с наибольшей силой
будет развито в «Легенде о Великом Инквизиторе» [См. мою
книгу «Миросозерцание Достоевского».].
И все же, несмотря на отталкивающий характер
книги Гоголя, у него
была идея, что Россия призвана нести братство людям.
Святоотеческая антропология
была ущербна, в ней не
было соответствия истине христологической, не
было того, что я назвал христологией человека в своей
книге «Смысл творчества».
По личным нравственным качествам это
был не только один из лучших русских людей, но и человек, близкий к святости [См. необыкновенно интересную
книгу «Любовь у людей 60-х годов», где собраны письма Чернышевского, особенно к жене, с каторги.].
Прежде всего, это
книга аскетическая, в ней
есть тот аскетический элемент, которым
была проникнута русская революционная интеллигенция.
Если в мою комнату вломится русская жизнь со всеми ее бытовыми особенностями и разобьет бюст Белинского и сожжет мои
книги, я не покорюсь и людям деревни; я
буду драться, если у меня, разумеется, не
будут связаны руки».
Его «Катехизис революционера»
есть своеобразно-аскетическая
книга, как бы наставление к духовной жизни революционера.
В понимании источников власти Хомяков
был демократом, сторонником суверенитета народа [См. мою
книгу «А. С. Хомяков».].
Этот путь
будет продолжать Вл. Соловьев и напишет
книги для выражения своей философии.
По-настоящему предметом философии должно
было бы
быть не бытие вообще, а то, чему и кому бытие принадлежит, т. е. сущее [См. мою еще не напечатанную
книгу «Творчество и объективизация.
Католические симпатии и уклоны, особенно выраженные, когда он писал
книгу «Россия и Вселенская Церковь»,
были выражением универсализма Вл. Соловьева.
Новым у него
был исключительный интерес к вопросу об отношении православия к современности, так и называется одна из его
книг [См. его
книги «Об отношении православия к современности» и «О современных потребностях мысли и жизни, особенно русской».].
Так, например,
книга Несмелова «Догматическая система св. Григория Нисского»
была искажена духовной цензурой, его заставили изменить конец
книги в смысле неблагоприятном для учения св.
Леон Блуа, редкий во Франции писатель апокалиптического духа,
был враждебен буржуазному обществу и буржуазной цивилизации, его не любили и мало ценили [См. изумительную
книгу Л. Блуа «Exegese des lieux communs».
Выражает он это с большими опасениями, так как
книга его
была диссертацией для Духовной академии, и он стал ее профессором и священником.
Своеобразие моего миросозерцания
было выражено в моей
книге «Смысл творчества.
Книга была посвящена основной теме моей жизни и моей мысли — теме о человеке и его творческом призвании.
Мысль о человеке, как о творце,
была потом развита в моей
книге «О назначении человека.
Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки — ему все равно, какую-нибудь. Он и не подозревал в чтении существенной потребности, а считал его роскошью, таким делом, без которого легко и обойтись можно, так точно, как можно иметь картину на стене, можно и не иметь, можно пойти прогуляться, можно и не пойти: от этого ему все равно, какая бы ни
была книга; он смотрел на нее, как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего делать.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за
книги принялася. // Сперва ей
было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.