Неточные совпадения
Он
почти ничего
не написал.
Это делает
честь высоте его нравственного сознания и характеризует его идеал, но отнюдь
не соответствует ни русской истории, ни историческому православию.
Одна Россия живет
не для себя, а для мысли, и знаменательный факт, что вот
почти уже столетие, как Россия живет решительно
не для себя, а для одной лишь Европы».
В отличие от людей 40-х годов, он
почти совсем
не знал немецкой идеалистической философии, которая могла бы помочь ему лучше решить беспокоившие его вопросы о «субъективном методе» в социологии и о «борьбе за индивидуальность» [См. мою старую книгу «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии».].
Он
почитал Конфуция, Будду, Соломона, Сократа, к мудрецам причислял и Иисуса Христа, но мудрецы
не были для него культурой, а были учителями жизни, и сам он хотел быть учителем жизни.
Нет
почти никакой разницы в практической жизни, личной и общественной, между человеком, верующим в Бога и
не верующим в Бога.
Вот с этим Л. Толстой
не мог примириться, и это делает ему великую
честь, хотя бы его религиозная философия была слабой и его учение практически неосуществимым.
Но он
не выдержал испытания, он возмутился против грехов и зол исторической церкви, против неправды жизни тех, которые
почитали себя православными.
Он любил выражаться с нарочитой грубостью и
почти нигилистической циничностью, он
не любил никаких прикрас.
При жизни он
почти ничего
не напечатал.
Во всяком случае, на почве марксизма, правда критического, а
не ортодоксального, стало возможным умственное и духовное движение, которое
почти прекратилось в староверческой народнической интеллигенции.
Но неприятна кружковщина,
почти сектантство, молодых символистов, резкое деление на «наших» и
не наших, самоуверенность и самоупоенность.
Так, необычайные,
почти космические, размеры приобретала распря Белого с Блоком, хотя за ней скрыты чувства, в которых ничего космического
не было.
Он хотел
не только примирить, но и
почти отожествить Диониса и Христа.
Он частью проповедовал взгляды
почти славянофильские, но такая гиперкультурность, такая упадочная утонченность была
не русской в нем чертой.
Характерно, что в книге, которая представляет целую богословскую систему, хотя и
не в систематической форме,
почти совсем нет Христа.
Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее,
почти не замечал его и обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
— Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская
честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии. [Натолия — Анаталия — черноморское побережье Турции.] Как думаете, панове?
Так к году Лев-отец не шуткой думать стал, // Чтобы сынка невежей не оставить, // В нем царску
честь не уронить, // И чтоб, когда сынку придётся царством править, // Не стал бы за сынка народ отца бранить.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по
почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах
не видал вреда; // Он,
не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И
не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Люблю я очень это слово, // Но
не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в
чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку
не могла, // Хоть ослепительна была.