Неточные совпадения
Великие русские писатели XIX в. будут творить не от радостного творческого избытка, а от жажды спасения народа, человечества и
всего мира, от печалования и страдания
о неправде и рабстве человека.
Пушкин, единственный русский писатель ренессанского типа, свидетельствует
о том, как всякий народ значительной судьбы есть целый космос и потенциально заключает в себе
все.
Поэзия Пушкина, в которой есть райские звуки, ставит очень глубокую тему, прежде
всего тему
о творчестве.
Весь XIX в. и даже XX в. будут у нас споры
о том, каковы пути России, могут ли они быть просто воспроизведением путей Западной Европы.
Русская философия истории должна была прежде
всего решить вопрос
о смысле и значении реформы Петра, разрезавшей русскую историю как бы на две части.
Аксаков, — души убивают, заменяясь усовершенствованием государственных форм, полицейским благоустройствием; совесть заменяется законом, внутренние побуждения — регламентом, даже благотворительность превращается в механическое дело; на Западе
вся забота
о государственных формах».
Она
вся построена на противоречии двух типов и на борьбе двух начал в истории, т. е. посвящена
все той же основной русской теме
о России и Европе,
о Востоке и Западе.
Он менее
всех идеализировал древнюю Россию и прямо говорил
о ее неправдах.
Ни мысли, ни заботы
о своем общественном положении,
о своей личной выгоде, об обеспечении;
вся жизнь,
все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие свою бедность — идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов.
Славянофильство, занятое
все той же темой
о России и Европе, частью меняет свой характер, частью вырождается в национализм самого дурного рода.
Неустанное размышление
о расцвете и упадке обществ и культур, резкое преобладание эстетики над этикой, биологические основы философии истории и социологии, аристократизм, ненависть к либерально-эгалитарному прогрессу и демократии, amor fati —
все это черты, роднящие Леонтьева с Ницше.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит
о такой горячей минувшей жизни,
о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними — в то же время убежденный
всем сердцем своим в том, что
все это уже давно кладбище и никак не более».
Достоевский более
всего свидетельствует
о том, что славянофильство и западничество одинаково подлежат преодолению, но оба направления войдут в русскую идею, как и всегда бывает в творческом преодолении (Aufhebung у Гегеля).
Зачем заботиться
о приобретении познаний, когда наша жизнь и общество в противоборстве со
всеми великими идеями и истинами, когда всякое покушение осуществить какую-нибудь мысль
о справедливости,
о добре,
о пользе общей клеймится и преследуется, как преступление?» «Везде насилия и насилия, стеснения и ограничения, — нигде простора бедному русскому духу.
Революционер по натуре, склонный к протесту и бунту, на недолгое время делается консерватором, пишет, взволновавшую и возмутившую
всех, статью
о годовщине Бородинского сражения, требует примирения с «действительностью».
Тема
о смысле жизни,
о спасении человека, народа и
всего человечества от зла и страдания преобладала над темой
о творчестве культуры.
Достоевский отказывается от идеалистического гуманизма 40-х годов, от Шиллера, от культа «высокого и прекрасного», от оптимистических представлений
о человеческой природе, он переходит к «реализму действительной жизни», но к реализму не поверхностному, а глубинному, раскрывающему сокровенную глубину человеческой природы во
всех ее противоречиях.
В русской христианской мысли XIX в. — в учении
о свободе Хомякова, в учении
о Богочеловечестве Вл. Соловьева, во
всем творчестве Достоевского, в его гениальной диалектике
о свободе, в замечательной антропологии Несмелова, в вере Н. Федорова в воскрешающую активность человека приоткрывалось что-то новое
о человеке.
Роман, признанный катехизисом нигилизма, был оклеветан представителями правого лагеря, начали кричать
о его безнравственности те, кому это менее
всего было к лицу.
Если французу сказать
о свободе любви, то он представляет себе прежде
всего половые отношения.
Он пишет в статье «Реалисты»: «Конечная цель
всего нашего мышления и
всей деятельности каждого честного человека все-таки состоит в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос
о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет решительно ничего,
о чем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать».
У него была очень верная и очень русская мысль
о соединении правды-истины и правды-справедливости,
о целостном познании
всем существом человека.
Возможны три решения вопроса
о мировой гармонии,
о рае, об окончательном торжестве добра: 1) гармония, рай, жизнь в добре без свободы избрания, без мировой трагедии, без страданий, но и без творческого труда; 2) гармония, рай, жизнь в добре на вершине земной истории, купленная ценой неисчислимых страданий и слез
всех, обреченных на смерть, человеческих поколений, превращенных в средство для грядущих счастливцев; 3) гармония, рай, жизнь в добре, к которым придет человек через свободу и страдание в плане, в который войдут
все когда-либо жившие и страдавшие, т. е. в Царстве Божием.
Его
всю жизнь беспокоил вопрос
о возможности христианского общества, и он обличал ложь общества, которое лжеименно называло себя христианским.
Это была прежде
всего тема
о долге слоя, воспользовавшегося культурой, интеллигенции перед народом.
Соловьева центральной,
вся его философия, в известном смысле, есть философия истории, учение
о путях человечества к богочеловечеству, к всеединству, к Царству Божьему.
Статья Вл. Соловьева «Смысл любви» — самое замечательное из
всего им написанного, это даже единственное оригинальное слово, сказанное
о любви-эросе в истории христианской мысли.
Сомнение в оправданности частной собственности, особенно земельной, сомнение в праве судить и наказывать, обличение зла и неправды всякого государства и власти, покаяние в своем привилегированном положении, сознание вины перед трудовым народом, отвращение к войне и насилию, мечта
о братстве людей —
все эти состояния были очень свойственны средней массе русской интеллигенции, они проникли и в высший слой русского общества, захватили даже часть русского чиновничества.
Толстого, лучше
всего выраженная в его книге «
О жизни», резко антиперсоналистична.
Всю жизнь у этого гордого, полного страстей, важного барина, настоящего гранд-сеньора, была память
о смерти, и
все время он хотел смириться перед волей Бога.
Этот гнойник русского народа, осмеливавшийся называть себя союзом русского народа, ненавидел
все, что есть великого в русском народе,
все творческое,
все, что свидетельствовало
о высоком призвании русского народа в мире.
О себе Л. Толстой,
всю жизнь каявшийся, сказал гордые слова: «Я такой, какой есть.
Философия истории и социология К. Леонтьева, которая имела биологическую почву, учили
о неотвратимом наступлении дряхлости
всех обществ, государств и цивилизаций.
В основании
всего миросозерцания Н. Федорова лежало печалование
о горе людей.
Память смертная,
о которой есть христианская молитва, у него всегда была, он жил и мыслил перед лицом смерти, не его собственной, а других людей,
всех умерших людей за
всю историю.
Более
всего интересовала тема
о победе вечной жизни над смертью.
Все три мыслителя понимали, что тема
о смерти и рождении есть тема
о метафизической глубине пола.
Но в Ницше воспринято было не то,
о чем больше
всего писали
о нем на Западе, не близость его к биологической философии, не борьба за аристократическую расу и культуру, не воля к могуществу, а религиозная тема.
Но
все это, свидетельствуя
о трагической судьбе русского народа, совсем не означает, что
весь запас творческой энергии и творческих идей пропал даром и не будет иметь значения для будущего.