Но неприятна кружковщина, почти сектантство, молодых символистов, резкое деление на «наших» и
не наших, самоуверенность и самоупоенность.
Неточные совпадения
Наши вольтерианцы
не мыслили свободно.
Это был замечательный человек, народный мудрец, но он
не имел прямого влияния на
наши умственные течения XIX в.
Щапов, увлеченный естественными науками в соответствии со своей эпохой, особенно подчеркивал, что
нашему народному мышлению свойственно реальное, а
не гуманистическое направление [См. цитированную книгу Щапова.].
Но, во всяком случае, славянофилы хотели «России Христа», а
не «России Ксеркса» [Слова из стихотворения Вл. Соловьева: «Каким ты хочешь быть Востоком, Востоком Ксеркса иль Христа?»], как хотели
наши националисты и империалисты. «Идея» России всегда обосновывалась пророчеством о будущем, а
не тем, что есть, — да и
не может быть иным мессианское сознание.
Никогда вы, господа,
наши европейцы и западники, столь
не любили Европу, сколь мы, мечтатели-славянофилы, по-вашему, исконные враги ее».
Когда же этому конец?» «Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону
нашего существования?» В последней записи «Дневника» написано: «Страшная эпоха для России, в которой мы живем и
не видим никакого выхода».
Для него нет гуманных государств, что может быть и верно, но
не меняет
наших оценочных суждений.
В России
не было философов такого размера, как
наши писатели, как Достоевский и Л. Толстой.
Наш самый большой христианский философ прошлого века совсем
не был уже бытовым человеком, подобно славянофилам.
Да, так любить, как любит
наша кровь,
Никто из вас давно
не любит!..
Мы любим все — и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
Есть предвечная
не тварная София в Боге, мир платоновских идей, через нее
наш мир сотворен, — и есть София тварная, проникающая в творение.
— Это уж
не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы и приглашаем вас посему к отзыву.
Это —
не наша, русская бражка, возбуждающая лирическую чесотку души, не варево князя Кропоткина, графа Толстого, полковника Лаврова и семинаристов, окрестившихся в социалисты, с которыми приятно поболтать, — нет!
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,