Память смертная, о которой есть христианская молитва, у него всегда была, он жил и мыслил перед лицом смерти, не его собственной, а
других людей, всех умерших людей за всю историю.
Неточные совпадения
Пушкин утверждал творчество
человека, свободу творчества, в то время как на
другом полюсе в праве творчества усомнятся Гоголь, Л. Толстой и
другие.
Н. Данилевский, автор книги «Россия и Европа», уже
человек совсем
другой формации, чем славянофилы.
Тут нужно вспомнить слова Вл. Соловьева: русским нигилистам свойствен такой силлогизм —
человек произошел от обезьяны, следовательно, будем любить
друг друга.
Но, с
другой стороны, зло есть духовный опыт
человека, путь
человека.
Эта загадочность
человека определяется тем, что он, с одной стороны, есть природное существо, с
другой же стороны, он не вмещается в природный мир и выходит за его пределы.
После смерти
друзья его напечатали в двух томах его «Философию общего дела», которую раздавали даром небольшому кругу
людей, так как Н. Федоров считал недопустимой продажу книг.
В очень оригинальном романе «Петербург»
человек и космос разлагаются на элементы, исчезает целостность вещей, и границы, отделяющие одно от
другого;
человек может переходить в лампу, лампа — в улицу, улица проваливается в космическую бесконечность.
Его блестящая книга «Столп и утверждение истины» произвела большое впечатление в некоторых кругах и на многих имела влияние, например, на С. Н. Булгакова,
человека совсем
другой формации и иного душевного склада.
— То есть если б на его месте был
другой человек, — перебил Штольц, — нет сомнения, ваши отношения разыгрались бы в любовь, упрочились, и тогда… Но это другой роман и другой герой, до которого нам дела нет.
Голос его был строг и не имел уже того выражения доброты, которое тронуло меня до слез. В классной Карл Иваныч был совсем
другой человек: он был наставник. Я живо оделся, умылся и, еще с щеткой в руке, приглаживая мокрые волосы, явился на его зов.
Для Левина, как для человека неверующего и вместе с тем уважающего верования
других людей, присутствие и участие во всяких церковных обрядах было очень тяжело.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они
друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего
друзья.
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой
друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный
друг, помещик мирный // И даже честный
человек: // Так исправляется наш век!