Неточные совпадения
В определении характера русского народа и его призвания необходимо делать выбор, который я назову выбором эсхатологическим по конечной
цели.
Пушкин, единственный русский писатель ренессанского типа, свидетельствует о том, как всякий народ значительной судьбы есть
целый космос и потенциально заключает
в себе все.
Русская Церковь, со своей стороны,
в настоящее время, если не ошибаюсь, ставит перед собой подобную
цель из-за происходящего на Западе возмутительного и внушающего тревогу упадка христианства; оказавшись перед лицом застоя христианства
в Римской Церкви и его распада
в церкви протестантской, она принимает, по моему мнению, миссию посредника — связанную более тесно, чем это обычно считают, с миссией страны, к которой она принадлежит.
Герцен не соглашался жертвовать личностью человеческой для истории, для ее великих якобы задач, не хотел превращать ее
в орудие нечеловеческих
целей.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере
в свой подвиг,
в свою истину,
в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на землю и буду
целовать эти камни и плакать над ними —
в то же время убежденный всем сердцем своим
в том, что все это уже давно кладбище и никак не более».
Россия есть Великий Востоко-Запад, она есть
целый огромный мир, и
в русском народе заключены великие силы.
«Субъект для него (Гегеля) не сам себе
цель, но средство для мгновенного выражения общего, а это общее является у него
в отношении к субъекту Молохом».
Подпольный человек восклицает: «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего, среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен, с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливой физиономией, упрет руки
в бок и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного раза ногой, прахом, единственно с той
целью, чтобы все эти логарифмы отправились к черту и нам опять по своей глупой воле пожить!» У самого Достоевского была двойственность.
У Тютчева было
целое обоснованное теократическое учение, которое по грандиозности напоминает теократическое учение Вл. Соловьева. У многих русских поэтов было чувство, что Россия идет к катастрофам. Еще у Лермонтова, который выражал почти славянофильскую веру
в будущее России, было это чувство. У него есть страшное стихотворение...
Отсюда гуманизм, который
в сознании может быть не христианским и антихристианским, приобретает религиозный смысл, без него
цели христианства не могли бы осуществиться.
Значительно позже
В. Розанов, когда он принадлежал еще к славянофильскому консервативному лагерю, говорит с возмущением, что человек превращен
в средство исторического процесса, и спрашивает, когда же человек появится как
цель [См.:
В. Розанов.
Обычно народник-интеллигент не чувствовал себя органической частью народного
целого, исполняющей функцию
в народной жизни.
В письме к Мишле
в защиту русского народа Герцен писал: «Россия никогда не сделает революцию с
целью отделаться от царя Николая и заменить его царями-представителями, царями-судьями, царями-полицейскими».
Он пишет
в статье «Реалисты»: «Конечная
цель всего нашего мышления и всей деятельности каждого честного человека все-таки состоит
в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет решительно ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать».
Выражено
в крайней форме, но тут «нигилист» Писарев был ближе к Евангелию, чем «империалист», хотя бы и православный, считающий конечной
целью могущество государства.
Но
в России были более крайние революционеры и по поставленным
целям и
в особенности по средствам и методам борьбы, чем преобладающие течения народнического социализма.
И
в этом виноваты не только безбожники, но еще более те, которые пользовались верой
в Бога для низших и корыстных земных
целей, для поддержания злых форм государства.
Толстой требовал абсолютного сходства средств с
целями,
в то время как историческая жизнь основана на абсолютном несходстве средств с
целями.
В отличие от славянофилов он написал ряд философских книг и создал
целую систему.
У него было видение целостности, всеединства мира, божественного космоса,
в котором нет отделения частей от
целого, нет вражды и раздора, нет ничего отвлеченного и самоутверждающегося.
В значительной степени от Вл. Соловьева получил Блок культ Прекрасной Дамы, которой посвящен
целый том его стихов.
Характерно, что
в книге, которая представляет
целую богословскую систему, хотя и не
в систематической форме, почти совсем нет Христа.
Уже
в Париже он создает
целую богословскую систему под общим заглавием: «О Богочеловечестве».
Он был как будто один
в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.