Неточные совпадения
Нужно признать характерным свойством русской истории, что
в ней долгое время
силы русского народа оставались как бы
в потенциальном, не актуализированном состоянии.
Русские мыслители XIX
в., размышляя о судьбе и призвании России, постоянно указывали, что эта потенциальность, невыраженность, неактуализированность
сил русского народа и есть залог его великого будущего.
Так было
в народе, так будет
в русской революционной интеллигенции XIX
в., тоже раскольничьей, тоже уверенной, что злые
силы овладели церковью и государством, тоже устремленной к граду Китежу, но при ином сознании, когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной жизни.
Русские искали
в западной мысли прежде всего
сил для изменения и преображения собственной неприглядной действительности, искали прежде всего ухода из настоящего.
Они находили эти
силы в немецкой философской мысли и французской социальной мысли.
Россия к XIX
в. сложилась
в огромное мужицкое царство, скованное крепостным правом, с самодержавным царем во главе, власть которого опиралась не только на военную
силу, но также и на религиозные верования народа, с сильной бюрократией, отделившей стеной царя от народа, с крепостническим дворянством,
в средней массе своей очень непросвещенным и самодурным, с небольшим культурным слоем, который легко мог быть разорван и раздавлен.
Отчасти оно связано с тем, что
в России классическое образование,
в отличие от Запада, стало реакционной
силой.
Чаадаев думал, что
силы русского народа не были актуализированы
в его истории, они остались как бы
в потенциальном состоянии.
Неактуализированность
сил русского народа
в прошлом, отсутствие величия
в его истории делаются для Чаадаева залогом возможности великого будущего.
Скрытые, потенциальные
силы могут себя обнаружить
в будущем.
«Богословие на Западе приняло характер рассудочной отвлеченности, —
в православии оно сохранило внутреннюю целость духа; там развитие
сил разума, — здесь стремление к внутреннему, живому».
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что есть
в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных
сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере».
Но более прав К. Леонтьев, который отрицал семейственность русских и большую
силу видел
в самодержавном государстве.
Россия есть Великий Востоко-Запад, она есть целый огромный мир, и
в русском народе заключены великие
силы.
В нем ни великодушных стремлений, ни правосудия, ни простоты, ни чести
в нравах, словом, — ничего, свидетельствующего о здравом, естественном и энергичном развитии нравственных
сил…
Это с наибольшей
силой будет развито
в «Легенде о Великом Инквизиторе» [См. мою книгу «Миросозерцание Достоевского».].
Этот же хаос Тютчев чувствует и за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он не любит революцию и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет
в такой
силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут» истории.
В стихотворении, написанном по совсем другому поводу, есть изумительные строки...
Бесчеловечность, жестокость, несправедливость, рабство человека были объективированы
в русском государстве,
в империи, были отчуждены от русского народа и превратились во внешнюю
силу.
Христианский Запад истощил свои
силы в разнообразной человеческой активности.
В России раскрытие творческих
сил человека
в будущем.
В греческом сознании человек зависел от космических
сил, греческое миросозерцание космоцентрично.
В европейском мещанском мире он видит два стана: «С одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой — неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют
силы, т. е., с одной стороны, скупость, с другой — зависть.
Он верил, что «начнется переворот не где-нибудь, а именно
в России, потому что нигде, как
в русском народе, не удержалось
в такой
силе и чистоте христианское мировоззрение».
В другом месте он пишет: «Православное дело и совершаться должно нравственным путем, без помощи внешней, принудительной
силы.
«Одна лишь социальная революция, — говорит он, — будет обладать
силой закрыть
в одно и то же время и все кабаки и все церкви».
Он разочаровался
в оптимизме своих теократических и теософических схем, увидел
силу зла
в истории.
Сущность грехопадения он видит
в суеверном отношении к материальным вещам как источнику
силы и знания.
Достоевский обличает это с большой
силой, но остается впечатление, что
в нем самом есть что-то шатовское.
Но суровость, не допускающая никакой игры избыточных
сил, была связана у него с оптимистической верой
в возможность окончательной победы над смертью,
в возможность не только воскресения, но и воскрешения, т. е. активного участия человека
в деле всеобщего восстановления жизни.
Завет христианства заключается
в соединении небесного с земным, божественного — с человеческим; всеобщее же воскрешение, воскрешение имманентное, всем сердцем, всей мыслью, всеми действиями, т. е. всеми
силами и способностями всех сынов человеческих совершаемое, и есть исполнение этого завета Христа — Сына Божьего и вместе с тем сына человеческого».
Конечно, у него все время это соединяется с воскрешающими религиозными
силами, с верой
в Христово Воскресение.
Но она находилась
в глубоком конфликте с русской историей, как она создавалась господствующими
в ней
силами.
Официальная церковь жила
в замкнутом мире,
сила инерции была
в ней огромна.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою
силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет
силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И
сил уже бежать ей нет.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной //
В единый образ облеклись, //
В одном Онегине слились.